Окно в Союз

Глава 13

Я находился в медсанчасти номер три. МСЧ № 3 Куйбышевского авиационного завода. Моего завода! Того самого завода, где я, Константин Александрович, отпахал без малого тридцать лет электриком. Где я знал каждый кабель-канал, каждый рубильник, каждую подсобку. Вот это ирония судьбы! Судьба не просто пнула меня в прошлое, она швырнула меня в мою собственную профессиональную колыбель.

В палату заглянул Эдуард Витальевич.

— Ну, как самочувствие? — бодро спросил он, проходя к моей кровати. — Голова не кружится? Тошноты нет?

— Терпимо, доктор, — отозвался я. — Я же не встаю. А лежа не кружится, но тяжелая. И покушать уже хочется. Может, хоть каши дадите? А то желудок сам себя переваривает.

Врач полистал историю болезни, висящую на спинке кровати, что-то пометил ручкой.

— Голод — это лекарство при ушибе мозга, голубчик. Снимает отек, разгружает системы. Но, так и быть, вечером кефир выпишем. Актовегин начали колоть?

— Наверное, начали, — буркнул я. — Если эта болючая зараза это оно.

— Зато он эффективный. Кровь гоняет, кислород к мозгу доставляет. Вам сейчас это жизненно необходимо. У вас там, — он коснулся ладонью своего затылка, — синяк. И этот синяк должен рассосаться. Так что терпите. Лежать вам у нас минимум три недели.

Три недели!

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Три недели в 1981 году, без связи, без возможности проверить окно, под колпаком у врачей. А если милиция… Стоп. Спокойно. Паники не надо. Паника жрёт кислород, а он мне нужен для мозга. Пальчиков моих в 1981-м нет. Я — призрак. Никто меня не найдет, если я сам не сдамся.

— Доктор, а… гулять когда можно будет? — спросил я осторожно.

— Гулять? — врач удивленно поднял брови. — Вы, я уверен, сейчас даже в утку с трудом ходите. Какой «гулять»? Постельный режим. Строгий. Вставать только по нужде. Читать нельзя. Напрягаться нельзя. Лежать и думать о вечном.

— О вечном скучно, — вздохнул я.

— Тогда о прекрасном. О женщинах, например. О детях.

При упоминании детей меня кольнуло. Мои дети, те, что в 2025-м, даже не заметят, что отец пропал. Позвонят раз в месяц, услышат «абонент не доступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?

Врач ушел, оставив шлейф запаха табака и лекарств. Я снова остался наедине с потолком и Кузьмичом, который уже начал рассказывать третьему соседу, молчаливому парню с перевязанным ухом, историю про то, как он в сорок пятом брал Берлин. Судя по деталям, брал он его в одиночку, вооруженный одной саперной лопаткой. И флягой спирта.

Вечер опускался на Куйбышев синей вуалью. За окном зажглись фонари — те самые, с желтым, теплым светом ламп накаливания, которые так уютно освещали лужи на асфальте. В коридоре загремела тележка с ужином.

— Ужин! Есть тут живые и голодные? — донесся из коридора зычный голос раздатчицы.

Я с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир слегка покачивается, словно палуба корабля. Мозг бултыхнулся в черепе. Странное чувство — быть запертым в собственном прошлом и не иметь возможности даже выйти в коридор.

В палату вплыла раздатчица — в белом халате поверх цветастого платья, с половником наперевес, как с маршальским жезлом.

— Новенький? — она строго посмотрела на меня. — Тебе только кефир положен. Держи кружку.

Я пил из казенной кружки с отбитой эмалью. Кефир был густой, прохладный, кислый. Вкусный. Я пил его мелкими глотками, наслаждаясь вкусом, и думал, что в этой ситуации есть и плюс. Например, я пил настоящий советский кефир, который наверняка налили из стеклянной бутылки с зеленой крышечкой из фольги.

— Давай спать, что ли, — зевнул Кузьмич. — Завтра обход будет, профессор придет. Говорят, очень головастый мужик. Светило куйбышевской медицины. Может, и тебе мозги вправит.

Я лег, осторожно укладывая гудящую голову на жесткую подушку. Внутренний вольтметр показал падение напряжения.

Ситуация была патовая. Но электрик знает: если нет напряжения на одной линии, запитай инструмент от другой. Или кидай «перемычку». Я отлежусь, наем морду на казенных харчах, пусть и скудных, дождусь, пока ноги перестанут дрожать. А потом найду способ свалить. Окон много, главное, чтобы не выше первого этажа. Только подгадать момент, когда там никого не будет.

Я провалился в сон — который выключил мое сознание сразу, как рубильник.

***

Неделя в советской больнице — это вам не курорт в Анталье и даже не санаторий «Волжский утес». Это, доложу я вам, особое испытание на прочность изоляции нервной системы. Время здесь не шло, оно ползло, как улитка по наждачной бумаге, оставляя за собой липкий след из тоски, запаха хлорки и переваренной капусты. Голова моя, слава богу, перестала напоминать трансформаторную будку, в которую ударила молния, и теперь гудела ровно, почти привычно, как старый холодильник «ЗиЛ».

Скука.

Вот что было самым страшным врагом. Телевизора в палате, естественно, не было, смартфоны еще не изобрели, а читать мне запретили злые медики. Поэтому с шести утра до девяти вечера я слушал радиоточку с программой «Маяк». Из его передач я узнал доподлинно даже то, сколько центнеров с гектара планируют собрать в колхозе «Путь Ильича» и кто победил в соцсоревновании в цеху координатно-расточных станков. Соседи по палате тоже были изучены мною вдоль и поперек. Кузьмич со своими байками про взятие Берлина уже начал повторяться, путаясь в показаниях: то он брал Рейхстаг с ППШ, то с трофейным «Вальтером», а вчера вообще заявил, что лично расстрелял толстого Бормана, когда тот пытался выбраться из горящего Берлина. Второй сосед, молчун с защемлением какого-то нерва в пояснице, только кряхтел.

Пресловутый профессор ничем помочь в деле с восстановлением моей памяти, конечно же не смог, но он сказал, что «Москва не сразу строилась», и медицинская наука еще не испробовала на мне всей своей мощи.

— К тебе пришли, «потеряшка», — голос медсестры прозвучал как гром среди ясного неба. Людочка заглянула в палату, и вид у неё был встревоженный, словно она обнаружила утечку фазы на корпус кровати. — Из милиции. Следователь.

Ну вот, началось.

Сердце, старый мотор, пропустило такт, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я знал, что они придут. Не могли не прийти. Мужик с разбитой головой, без документов, с амнезией — пройти мимо этого советская милиция не могла. Я поглубже натянул одеяло и приготовился.

В палату вошел мужчина.

Лет тридцати пяти, не больше. Форма сидела на нем хорошо, видно было, что носить ее он умеет и любит. Фуражку мужчина держал в руках, крутя её за козырек. Лицо у него было усталое, серое, с глубокими тенями под глазами — печать хронического недосыпа и бесконечных дежурств. Но взгляд цепкий, колючий. Такой взгляд я видел у старых мастеров в цехе, которые могли с трех метров определить, где халтура в срощенном из кусков кабеле.

— Здравствуйте — произнес он без особого энтузиазма, окидывая взглядом палату. Кузьмич тут же подобрался, вытянул шею, как гусь, и сделал вид, что спит с открытыми глазами. — Кто тут у нас неизвестный? Вы?

Он подошел к моей кровати, придвинул ногой стул — тот скрипнул жалобно, как несмазанная петля, — и сел, положив на колени черную папку с завязками.

— Следователь Никаноров, — представился он, раскрывая папку. — Ну что, гражданин, будем знакомиться или продолжим играть в прятки с собственной биографией?

— Я бы рад познакомиться, товарищ старший лейтенант, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал максимально жалко и растерянно. — Да вот беда… Контакты окислились. Не помню я ничего. Тут помню, тут не помню, а в основном — белый шум, как в телевизоре ночью. Даже не настроечная таблица.

Никаноров хмыкнул, достал ручку и начал что-то писать в протоколе. Писал он быстро, размашисто, экономя время.

— Шум, говорите… — протянул он, не поднимая головы. — Это бывает. Ушиб головного мозга — штука серьезная. Врачи говорят, ретроградная амнезия. Но мы-то с вами люди взрослые, понимаем, что память — она как карман: если там что-то было, то бесследно исчезнуть не может. Давайте по порядку. Очнулись вы здесь. А до этого? Какой последний момент в памяти зафиксирован?

Я прикрыл глаза, изображая мучительный мыслительный процесс. На самом деле я лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что помню вокзал? Проверят билеты, начнут шерстить проводников. Сказать, что местный? Спросят адрес. Нужно что-то нейтральное, обтекаемое, как солидол.

— Вспышка, — выдавил я наконец. — Удар сзади. Боль. Темнота. А до этого… Вроде улица была. Дома. Вечер. Иду, а куда иду — хоть убей, не знаю. Словно пленку засветили.

— Улица, значит, — кивнул следователь, продолжая строчить. — А что за улица? Что помните на ней? Магазин, может, какой? Кинотеатр?

— Вроде деревья были… Тополя. И забор. Бетонный такой, с ромбиками.

— В Куйбышеве половина заборов с ромбиками, — вздохнул Никаноров. — Ладно. Давайте зайдем с другой стороны. Одежда. На вас были джинсы, фирма «Дениме», сделаны в Японии. Синие, сильно не новые уже, потертые, но ткань добротная, плотная. Куртка тоже интересная, опять же японская, фирма «Эдвин». Где такие вещички достали, не подскажете? В Японии не довелось побывать?

Вот тут он меня подловил. Мои джинсы и куртка, хоть и были классикой, но не сказать чтобы очень распространенной в Союзе с его товарным дефицитом. Когда я одевался, я в первую очередь, думал об удобстве, а не о том, что милиция будет пристально разглядывать бирки на моей куртке. Да если бы не бирки, хрен бы он что заподозрил! Наверное.

— Не знаю, — честно соврал я, пожимая плечами, отчего шею прострелило болью. — Но сильно сомневаюсь. Где я, и где Япония. А может, подарил кто. Родня, например. Или купил в комиссионке. Говорю же, чистый лист в голове. Смотрю на свои руки — вроде рабочие, мозолистые. Значит, не художник. Вроде бы электрик я.

Никаноров перестал писать и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я не увидел ни сочувствия, ни злости. Только усталость.

— Руки действительно рабочие, — согласился он. — Электрик, говорите? Врачам тоже так представились. Почему электрик?

— Так ведь… само вырвалось, — я усмехнулся криво, одним уголком рта. — Розетку вон вижу перекошенную, и сразу мысль, как починить ее. Руки помнят. Голова забыла, а руки помнят. А вот с остальным… не очень. Даже в имени своем не уверен.

— Константин, — подсказал он, глядя мне в глаза.

— Вроде бы, — кивнул я. — Откликаюсь. Но может, так друга зовут моего? Или начальника?

— А вот «Электрик» вполне может быть и прозвищем, — Никаноров отложил ручку и почесал переносицу. — Это мы проверим. Пальчики мы у вас сейчас откатаем. Если вы у нас гостили, картотека покажет. Или сами вспомните, как вас зовут? Сэкономите время?

Я сглотнул. Пальчики. В 1981 году моих отпечатков в базе нет. Я — пионер Костя, ученик техникума, у меня пальцы в чернилах и канифоли, но никак не в базе МВД. А мои нынешние, шестидесятилетние пальцы — они для этой системы чужие. Инородные. Пусть катают. Ничего они не найдут.

— Катайте, — согласился я, протягивая руку. — Мне самому интересно. Хоть знать буду, за что сидел, если сидел.

Никаноров усмехнулся, но усмешка вышла невеселой.

— Шутите. Это хорошо. — Он достал из портфеля плоскую жестяную коробочку с типографской краской, валик и бланки, где для каждого пальца было чистое пока еще «окошечко». — Давайте сюда вашу ладонь. Не напрягайте пальцы. Расслабьтесь, как будто ваши руки спят...

Процедура была быстрой. Черная, липкая краска покрыла подушечки пальцев, въелась в линии жизни, которые у меня теперь были переписаны заново. Следователь профессионально прокатывал каждый палец по бумаге: большой, указательный, средний… Я смотрел на черные оттиски и думал: вот он, мой след в истории. Стопроцентное доказательство того, что я существую в этом времени.

— Готово, — он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. — Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.

Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?

— Может, и воевал, — сказал я задумчиво. — А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…

— Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал — найдем. Если вы откуда-то приехали — сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.

Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети еще не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас юноша, а не старикан с разбитой головой. Все в комплекте, только вот я тут был дополнительным неучтенным ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал я искренне. — Надеюсь, найдете. А то странно без имени жить.

— Найдем, — уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. — Работа у нас такая — находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывет — какая-нибудь деталь, фамилия, название города — сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?

— Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, — вздохнул я.

Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.

— Ушел? — шепотом спросил дед, открывая один глаз. — Строгий мужик.

— Следователь же, — ответил я, откидываясь на подушку и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы, словно ток отключили. — Нормальный он мужик, Кузьмич. Только зря он все это затеял. Пустой номер.

— Почему пустой? — удивился сосед.

— Потому что… — я осекся. Чуть не проболтался! — Потому что память у меня дырявая, Кузьмич. Как старая покрышка. Сколько ни качай, все равно спускает.

Я лежал и смотрел в потолок, где трещина в побелке напоминала русло реки. Первый раунд я выиграл. Меня приняли за несчастного стукнутого по голове потеряшку. Время тикало. Конечно, хорошо бы в Самару. К современным лекарствам, к МРТ.

Но не сейчас. Пока я лежачий, я буду есть манную кашу, принимать витамины в задницу и ждать, пока окрепну. Я внутри системы. Я легализовался как пациент. А дальше… дальше посмотрим. Электрик всегда найдет, где протянуть провод по коробу, главное — знать схему разводки.

— Слышь, земляк, — снова подал голос Кузьмич. — А деньги-то забрали у тебя, видать? Грабители эти, чтоб им! Жалко денег, из-за трех рублей не полезли бы в такое дело. Может, ты получку нес домой?

— Жалко, Кузьмич, — согласился я, закрывая глаза. — Может, конечно, и получку. Но здоровье дороже. Поверь мне, старому дураку, здоровье намного дороже. Как жаль, что эти бандиты не обошли меня стороной.

Я провалился в дремоту под мерный бубнеж радиоприемника, из которого бодрый диктор вещал о новых успехах советских хлеборобов. Мой мир, мой 2025 год, казался сейчас нереальным, словно сон. А реальностью была эта панцирная сетка, запах лекарств и хлорки, и следователь Никаноров, который прямо сейчас, наверное, заполняет розыскную карточку на «неизвестного мужчину, на вид 55-60 лет, имеющего шрамы…».

Утро вечера мудренее.