Окно в Союз

Глава 19

Кабинет капитана Морозова в здании на Степана Разина, дом 37, начинал тонуть в густых сумерках. Перед ним на столе лежала оперативная сводка по объекту «Зенит» — британская разведка в последнее время проявляла усиленный интерес к новым узлам топливной системы советских стратегических бомбардировщиков, разрабатываемым в КБ авиационного завода. Николай Сергеевич потер переносицу. Это было его основное дело, его ответственность перед страной, и прямой приказ майора Еленина, но под папкой с информацией по активности нагличан лежала другая, тонкая и никем не учтенная. Личный интерес аналитика.

Система дала сбой.

Он заставил себя сосредоточиться на отчетах наружного наблюдения за возможными контактами SIS в Куйбышеве. Он с неудовольствием отметил, что опять позволил своим мыслям уйти в сторону. Загадка личности «Туриста» и его исчезновения стала для капитана незаживающей раной на самолюбии. Система редко дает сбои, а этот прихрамывающий старик со шрамом был именно таким сбоем — необъяснимым и притягательным. Морозов понимал, что ищет иголку в стоге сена, причем иголка эта обладала пугающим умением становиться невидимой. Он отдавал себе отчет, что разгадка может быть совершенно банальной и не относиться к области его профессионального интереса, но жить с непонятым будет еще трудней, чем с разочарованием. Морозов тверно знал, что чудес не бывает, и ему нужно было разумное объяснение.

— Николай Сергеевич, разрешите? — в дверях материализовался лейтенант Сухонин, держа в руках еще пару тонких скоросшивателей.

— Проходи, присаживайся, — Морозов машинально прикрыл краем официальной папки уголок любительской фотографии «Туриста». — Что по объекту «Очкарик»? Зафиксировали передачу?

— Никак нет, Николай Сергеевич, — Сухонин вздохнул, усаживаясь на край стула. — Вел себя крайне осторожно. Гулял по набережной, читал газету, дважды заходил в «Жигули» пообедать. Контактов с инженерами завода не зафиксировано. Такое впечатление, что он просто дышит воздухом. Но мы продолжаем слежку.

— Продолжайте. Он не за воздухом сюда прилетел, — сухо отозвался Морозов. — Проверьте всех, кто находился в радиусе пятидесяти метров от него в ресторане. И усильте контроль за КБ. Свободны, лейтенант. Мне нужно дописать отчет для Еленина по «Зениту».

Когда за лейтенантом закрылась дверь, Морозов не прикоснулся к принесенным лейтенантом бумагам. Он осторожно вытянул из-под дела по «Зениту» личный блокнот, куда от руки выписывал данные из сводок ГУВД. В мире спецслужб и научно-технических секретов люди не исчезают насовсем, они просто меняют агрегатное состояние. Николай хотел верить, что «Турист» все еще здесь, в Куйбышеве.

Капитан посмотрел на часы. Половина восьмого. Жена опять будет недовольна, сын снова заснет, не дождавшись отца. Морозов почувствовал укол вины, но азарт охотника был сильнее. Чтобы найти «Туриста», ему приходилось работать в два слоя: днем быть образцовым контрразведчиком, охотящимся на британцев, а вечером — аналитиком, идущим по следу призрака. Он знал, что этот призрак материален, и понимал, что ему, как и любому живому человеку нужно где-то спать, что-то есть, и даже, возможно, развлекаться. Если он работает или получает пенсию, болеет (а старики всегда болеют чем-то), отдыхает в санатории — он неизбежно оставит бумажный след. Ведомости. Протоколы. Рецепты. Путевки.

На какую-то секунду на секунду представил, как в этом бумажном море, среди сотен одинаковых протоколов и справок, проплывает именно та, что ему нужна, но тут же отбросил эту мысль. Удачей он управлять не умел, и не верил в то, что ей в принципе можно управлять.

Он взял в руки очередную папку из взятых им сегодня в УВД под обязательство вернуть уже завтра. Папка была новой, как все отобранные ему свежие дела, все еще пахла дешевой типографской краской и была такой же тонкой, как и все остальные. Папки по свежим «потеряшкам». Рапорты участковых по «непоняткам». Морозов принялся методично проверять анкетные данные, сверяя даты, адреса и описания примет. Каждый неопознанный старик проходил через фильтр его восприятия: «слишком высокий», «слишком молодой», «глаза другого цвета», «нет шрама на щеке», «нет хромоты». Неинтересная рутина, но его работа подразумевала именно рутину. Задача аналитика — вычислить, завербовать, направить, а уже потом, когда ребята из группы захвата доставят изъятое из тайников, перехваченное у курьеров, когда следователи передадут показания с допросов и опросов — сделать правильные выводы и дать нужные оценки.

Капитан перебрал последнюю пару дел, чувствуя, как внутри растет глухое раздражение на самого себя и на всю эту систему, которая сейчас казалась ему неповоротливой и слепой. «Турист» переиграл его на его же поле, исчезнув именно тогда, когда ловушка была расставлена, и теперь Морозов вынужден был собирать крохи информации, нарушая приказы начальства. Он понимал, что если Еленин узнает о его самодеятельности, последствия будут крайне неприятными, но сдаться сейчас и признать поражение… Серьезно?

Вариант не для него.

— Где же ты прячешься? — прошептал он, листая протоколы. — Как ты ушел от наблюдателей? Откуда притащил эти лекарства? Зачем?

Он вернулся к своему блокноту, и его внимание привлек слух, переданный одним из осведомителей, работавших на рынках города — говорили о странно одетом мужчине, который интересовался ценами на золото и старые монеты. Морозов сделал пометку в блокноте, хотя понимал, что это может быть обычный перекупщик или коллекционер, коих хватало. Каждый такой слух требовал проверки, времени и ресурсов, которых у капитана официально больше не было, и это связывало его по рукам и ногам эффективнее любых наручников.

Он тяжело вздохнул и потянулся к папке с рапортами участковых, надеясь на чудо, которое в его работе случалось крайне редко и обычно имело вполне логичное объяснение. Внутри оказался отчет участкового о проверке нелегального общежития «шабашников», где задержали нескольких человек без прописки, но все они оказались молодыми парнями из окрестных деревень. Морозов собрал все бумаги в стопку, поднял над столом и разжал пальцы. Бумаги упали со звучным шлепком, который в тишине кабинета прозвучал как выстрел, как бы подводя итог сегодняшним поискам.

Бесполезно. Ни единой зацепки за весь вечер.

— Что ж, поиграем вдолгую, — пробормотал Морозов, вставая из-за стола. — Не горит.

Он подошел к сейфу, убрал в него дело по «Зениту», а личный блокнот спрятал в самый дальний угол под пачку старых бланков. Завтра будет новый день: совещание по «Зениту», отчеты наружки, бесконечные звонки. И только в эти короткие вечерние часы он мог быть самим собой — человеком, который пытается поймать время за хвост. Капитан надел плащ, выключил свет и вышел из кабинета.

Удача сегодня была не на его стороне.

Выйдя на улицу, он вдохнул прохладный ночной воздух, пытаясь прогнать тяжелые мысли и настроиться на домашний лад, на тихий семейный уют, где его ждали жена и сын. Куйбышев спал, укрытый одеялом темноты, и в окнах домов гасли последние огни, превращая город в лабиринт, в котором затаился человек со шрамом на щеке.

Капитан зашагал в сторону остановки, не оборачиваясь. Его ждал вечер с семьей, и он дал себе слово не думать до завтра о работе. Морозов понимал, что проявить терпение сейчас необходимо. Он не верил в чудеса, он верил в систему, и сейчас эта вера требовала от него спокойствия и упорства. Его затруднение — это нормально, это временно. Нужна информация.

Николай Морозов не знал, что за две минуты до того, как ворох бумаг по «потеряшкам» передали ему в здании УВД, куда он за ними сегодня специально съездил, следователь Никаноров забрал из общего потока дело Самарского. Та самая папка с историей временного исчезновения «Туриста» сейчас спокойно лежала в сейфе следователя УВД, становясь частью новой, официально созданной биографии. Судьба в очередной раз развела их пути, почти позволив соприкоснуться плечами.

***

Мясорубка была, без преувеличения, монстром. Тяжёлый корпус, однофазный мотор на киловатт с питанием от стандартных 220 вольт. Разбирал я её в кухонной подсобке, куда меня проводила сама Тамара Павловна, в безупречно белом халате.

— Вот вам, Константин Александрович, царство безнадеги, — сказала она, махнув рукой в сторону агрегата. — Два электрика до вас руки опустили. Говорят, мотору каюк. А без мясорубки нам тут… плохо очень!

— Помню, вы говорили. Котлеты, пельмени, мужчины… — Я кивнул ей и на пару секунд воткнул вилку в розетку. Агрегат отозвался тяжелым, натужным гулом, вал едва провернулся, а через вентиляционные прорези хищно полыхнуло синим — заискрили щетки. Потянуло характерным запашком горелого коллектора. — Ну а «каюк» тут, похоже, не мотору, а контактам, как обычно в электрике, — проворчал я, выдергивая шнур. — Дайте-ка я свет получше сделаю, у меня тут переноска есть. Можете попросить, чтобы мне ее подержали?

— Да я и сама с руками, — даже удивилась она. — Сама подержу, только скажите, куда светить. И свою ещё принесу, светлее будет.

Я вынул из чехла переноску, размотал провод и подключился к розетке. Заведующая тут же поднесла ещё одну переносную лампу-прищепку, подключила её в розетку рядом, и сама задержалась, прислонившись к косяку. Я почувствовал её взгляд, но сделал вид, что полностью поглощён поиском неисправности. Внутренне улыбнулся — женщины всегда оказывают знаки внимания рукастым мужикам, которые делают проще и удобнее их быт, решают вопросы с неисправными утюгами, неработающими розетками и электробигудями. И вот — с вытяжками и мясорубками тоже. Так было в больнице, так происходит и сейчас, в столовой общежития. В итоге мастеру светло, тепло, удобно, он вкусно накормлен и обласкан улыбкой и добрым словом. Так начальник цеха следит за вспомогательным оборудованием, обеспечивающим работу основной производственной линии. Ничего личного.

Нужно проверить коллектор, уж больно симптомы неисправности знакомые. Если если это то, что я подозреваю, и ламели не выгорели окончательно, мы еще повоюем.

— Говорят, Константин Александрович, вы несколько дней без сознания в больнице пролежали, а теперь вот на ногах у нас, работаете, — проговорила она задумчиво. — Как чувствуете себя?

— Всё в порядке, — коротко ответил я, откручивая гайку. — Спасибо за беспокойство, но наши медики твердо поставили меня на ноги.

Она тихо рассмеялась.

— Это очень хорошо. Константин Александрович, я очень рада, что у вас так все сложилось. А то смотрю я на вас — человек через столько прошёл, а держится. У нас тут народ тертый, в основном милицейский, но вы… выделяетесь. Во всяком случае, электриков у нас таких рукастых да ответственных еще не было, а я тут далеко не первый год работаю.

Я только плечом повёл, делая вид, что не расслышал комплимента. Выделяюсь, потому что большая часть моего жизненного опыты получена в другом времени, при другом социальном устройстве. Но это звоночек тревожный, выделяться мне никак не стоит. Во всяком случае, выделяться можно разве что отношением к своему труду, но опять же… без надрыва. Работать честно, не воровать, не отлынивать. Держать слово.

Но говорить об этом, конечно, не стал. Открутил винты, снял кожух. Так и есть: щетки стерлись почти до медных держателей, оставив на коллекторе грязный, черный нагар. Предыдущим мастерам проще было списать агрегат, чем возиться с подгонкой. В ящике с неучтенкой видел я очевидный подарок из троллейбусного депо, куски троллейбусного графита. Понятно теперь, зачем они там. Графит этот, конечно, избыточно твердый для этого коллектора, рассчитан на 600 вольт постоянного тока, но… за неимением гербовой пишем на простой. Я сходил в каптерку, взял графит, напильник со средней насечкой, наждачку. Вернулся в подсобку, подвинул поближе табурет, накрыл ветошью. Сейчас мы из этого «подарка» сделаем пару аккуратных деталей.

— Заварить вам чайку? — спросила Тамара Павловна через некоторое время, когда я уже азартно шуршал напильником, снимая лишние миллиметры с графитового бруска. — У меня свой, с травами. Уверена, вам понравится.

Я кивнул, не отрываясь от работы. Нужно было выдержать размер идеально, чтобы щетка ходила в держателе плотно, но без малейшего заедания. Измерил штангенциркулем, сточил под размер, потом прошелся наждачкой-«стодвадцаткой», формируя торец.

— Спасибо, — кивнул я, не разгибаясь и прислушиваясь к спине. Да и ничего вроде, не скрипит, не скручивает. — Если не затруднит.

Она ушла, и в подсобке воцарилась тишина. Я отложил поделку, вытер руки об ветошь и на секунду закрыл глаза. От запахов — металла, окислов, старого жира — вдруг резко и болезненно потянуло в другую жизнь. В свою кухню в самарской квартире. Электрический чайник, который я кипятил в одиночестве, разогретая в микроволновке замороженная пицца из ближайшего супермаркета, вечные пельмени. И тишина, такая густая, что в ушах звенело. Жена… бывшая жена. Ира. Мы разошлись не со скандалом, а вполне себе мирно. Дети давно выросли, разъехались — Казань, Киев, Калининград. Здоровые лбы, уже за тридцать каждому сыну. Страна большая, всем места хватит, да так, что на тысячи километров можно разъехаться.

Вот и разъехались.

Сначала, конечно, писали, звонили, потом реже, потом только по праздникам. Общих тем не осталось. Я — ворчливый пенсионер, они — взрослые люди со своей уже устоявшейся жизнью. Двое женаты, детей пока нет. Не торопятся. Им для себя пожить нужно, как они говорят. Но тут они правы, не мне учить их жизни. Мир непрерывно меняется, двигается вперед, и то, что казалось (да и было) единственно правильным моему поколению, для них уже преданья старины глубокой. Мост сгорел, и обе стороны даже не пытались его восстановить.

Одиночество.

Оно въелось в кости, стало привычным фоном, как шум вентиляторов в кондиционерах торгового центра по ночам, который был прекрасно слышен, когда я засыпал с открытыми окнами. И вот теперь я здесь, в 1981-м, в подсобке кухни, и женщина, которой едва ли за сорок, предлагает мне травяной чай. Не потому что должна, а потому что хочет.

Чушь.

Чушь. Сказал я себе и снова взялся за наждачку № 120. Торцы щеток, прилегающие к коллектору, должны быть плоскими. Вообще удивительно, насколько милицейский завхоз был хозяйственным мужиком, чего только не было в его закромах.

Тамаре нужен исправный агрегат, а я — как раз тот, кто может его оживить. Отсюда и чай. С травами.

Финальная притирка — самая важная часть. Наждачки-четырехсотки у меня нет, тут завхоз не постарался, поэтому я вставил самодельные щетки в держатели, зажал их штатными пружинами и подключил питание в щитке. Затем на две минуты включил мотор для проверки и притирки. Искрение щеток постепенно стало ровным, без «кругового огня».

Через две минуты я выключил и обесточил двигатель, снял новые щетки и внимательно оглядел их рабочую поверхность. На графите начала проявляться та самая правильная зеркальная полоса контакта. То что надо. Притерлись, родные.

Тамара Павловна вернулась с двумя чашками на жестяном подносе. В чашках дымился ароматный чай с мятой и чем-то ещё, цветочным. Рядом лежали два куска домашнего песочного пирога с вареньем.

— Подкрепляйтесь, — сказала она просто, ставя поднос на свободный угол верстака. — Работа без топлива не спорится.

— Вы слишком балуете, Тамара Павловна, — пробурчал я, но рука сама потянулась к чашке. Чай был действительно отменным. — Да я, собственно, уже почти закончил.

— Это не балование, это здравый смысл, — парировала она. — Здоровый специалист — хороший специалист. А у нас тут со специалистами, особенно по части электричества, всегда была напряжёнка. Надолго не задерживались. Любит наш трудовой народ за воротник заложить в рабочее время, а Свиридов-то таких на дух не переносит. Вы вот приживетесь у нас, надеюсь.

Я промолчал, глотая ароматный напиток. «Приживусь». Словно бездомный кот, которого прикормили и пустили на тёплый коврик у печки. Только коврик этот — комната в милицейском общежитии, а печка — работа, которая даёт смысл просыпаться по утрам.

— Семья у вас далеко? — спросила она вдруг, негромко, будто невзначай.

Вопрос повис в воздухе.

— Да… насколько мне помнится, разъехались все, — задумчиво ответил я. — Дети по городам. Жена… бывшая жена… тоже. Давно это было.

— Понимаю, — сказала она, и в её голосе прозвучала не праздная вежливость, а настоящее, живое понимание. — У меня муж погиб. Он в милиции служил. Несчастный случай. Пять лет уже прошло. Детей мы завести не успели… Ну и работа стала всем. Иногда кажется, что только она и держит, не даёт раскиснуть.

Мы помолчали. Я посмотрел на её лицо — симпатичное, открытое, с лучиками морщинок у глаз. Женщина в расцвете сил, с ясным умом и твёрдой рукой. И я… я — пенсионер, с багажом лет, который тяжелее любого чемодана с инструментами. Мне же шестьдесят. Шестьдесят, Карл! Какие тут могут быть мысли? Стыдно даже, что они в голове проскочили. Глупости старого человека, который от долгого одиночества начинает видеть то, чего нет.

— Работа — она и правда лучший врач, — согласился я. — Отвлекает.

— Отвлекает, — повторила она за мной. — Ну, я вам больше мешать не буду. Если что нужно — я на своём месте. Спасибо, что пришли, Константин Александрович.

— Это вам спасибо, — сказал я, и она кивнула, развернулась и вышла, оставив после себя лёгкий шлейф ванили и тепла.

Я допил чай, доел пирог и завершил обслуживание: протер коллектор ветошью с бензином, продул пазы между ламелями от угольной пыли и капнул по капле масла в подшипники. Когда я затянул винты крышки и запустил мясорубку, она не просто заработала — она запела мощно и уверенно. Мотор гудел ровно, без перебоев. Повариха, дородная женщина лет пятидесяти, даже захлопала в ладоши.

Я улыбнулся её искренней радости и пошёл мыть руки в раковине для персонала. И тут, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркальце над умывальником, я увидел не своё нынешнее лицо, а себя-молодого. Константина Плотникова, шестнадцати лет. Он же сейчас где-то здесь, в этом городе! Гоняет на мотоцикле, играет с друзьями в футбол, ухаживает за своей девчонкой. Не знает ничего про Афган, про ранение, про орден в старой коробке на антресолях в будущем. Не знает про бессонные ночи, про развод, про одиночество на седьмом десятке своих будущих лет.

И он еще не хоронил своих друзей. Мое сердце на пару секунд ёкнуло.

Я вытер лицо жёстким полотенцем, словно пытаясь стереть эти воспоминания. Я как будто очнулся, я вспомнил, зачем я вообще здесь оказался. Не гулять по улицам молодости, а что-то изменить. Предупредить. Спасти. Сначала думал о стране — солнечные батареи в библиотеке. Потом упёрся в личное, в самое больное. В гибель друзей. В тот бой.

И вот я здесь, застрял, без паспорта, без возможности открыть портал. Но паспорт будет. Никаноров обещал. Получу документ — и тогда… тогда попробую. Свяжусь с ним. С собой. С тем пацаном.

Буду решать проблемы по мере их поступления.