Окно в Союз

Глава 18

Запах в районном управлении внутренних дел стоял специфический. Кто хоть раз бывал в ментовке, даже просто в коридоре, не в КПЗ — хоть в восемьдесят первом, хоть в двадцать пятом — ни с чем его не спутает. Смесь дешевого табака, въевшегося в стены десятилетиями, хлорки, которой уборщицы безуспешно пытаются заглушить этот табак, пыльной бумаги и отчетливого аромата… казенной безнадеги. Мы с Никаноровым прошли через «вертушку» проходной, где дородный сержант с красной повязкой, лишь мельком глянув на удостоверение моего провожатого, кивнул, пропуская нас внутрь. Стены коридора были выкрашены в унылый синий цвет ровно до половины, а выше шла побелка, уже начинающая шелушиться от времени и сырости.

Есть вещи, которые не меняются со временем. Пусть в будущем госучреждения отделывают под евро- (или более бюджетный туркмено-ремонт), какая-то свойственная только милицейско-полицейским обиталищам казенщина обязательно откуда-нибудь, да выглянет.

Никаноров шагал уверенно, по-свойски здороваясь за руку почти со всеми встречными сотрудниками, и я старался не отставать, понемногу перенимая от следователя манеру передвижения. Нога после вчерашних упражнений со стремянкой все еще давала о себе знать, но как-то так, не всерьез. И это хорошо, потому что диклофенака тут нет, а раньше я частенько был вынужден перед сном втирать его, чтобы заглушить нытье и дерганье растревоженной старой травмы. Хромота, кстати, сейчас играла бы мне на руку. Добавляла бы красок в образ потрепанного жизнью пенсионера-потерпевшего, который еле волочит ноги. Но боль как-то незаметно ослабла, ушла даже не на второй, а на десятый план. Я шел спокойно, расправив плечи, с любопытством оглядываясь по сторонам. Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий боковой коридорчик, где, судя по уверенному запаху химикатов, и обитала местная экспертно-криминалистическая служба. Во всяком случае, ее фотографическая часть, хотя я был уверен, что советский криминалист был специалистом не только в фотопечати.

— Олег, привет! — воскликнул Никаноров, распахивая дверь в кабинет номер «двести-там-какой-то» без стука. — А вот и мы! Как вчера договаривались — сделай потерпевшему, пожалуйста, срочное фото на документ. Помоги нам по-человечески. На справку в паспортный стол нужно, три на четыре, штуки четыре сделай, пожалуйста, в темпе! Мне потом еще в паспортный с потерпевшим, да и от службы никто не освободил. Сочтемся!

Эксперт, грузный мужчина лет сорока в гражданском костюме с лицом брюзги, оторвался от фотоувеличителя и глянул на нас поверх очков. В кабинете царил творческий беспорядок: какие-то колбы, фотоаппарат «Зенит» на штативе, разъехавшаяся стопка фотоснимков на столе. Он тяжело вздохнул и повернулся к нам всем телом. Весь его вид словно давал понять, что мы его отвлекаем от раскрытия преступления века. Ну или, как минимум, года.

— Коля, у меня экспертиза по краже в гастрономе, может, после обеда зайдете? — проворчал он, вставая. — От меня Елохов ждет заключения по «пальчикам» подозреваемого, просил побыстрее, ему нужно понять, того ли задержали. Пальцы его сравнить нужно со снимками из магазина, а там или отпускать, или санкцию на арест. Сроки же нужно соблюдать, про-цес-су-альные, тебе ли не знать!

— Олежа, ты тоже меня пойми — человеку срочно нужна подать документы на временную справку. Его избили, украли все деньги, и документы тоже тю-тю! Да так ему досталось, что память потерял! А сейчас Свиридов его берет электриком, для оформления справка нужна, и нужна она сегодня! Я в паспортном договорился, все сделают, но фото нужны сейчас во как! — Николай провел ребром ладони по горлу. — Мы же вчера договорились?

Эксперт обреченно кивнул.

— Ну вот и сделай!

— Хорошо-хорошо, но не вовремя ты, конечно, — вздохнул Олег. — Ладно, садись вот на этот стул у стеночки, отец.

Пока я усаживался, он подошел к стоявшей в углу здоровенной деревянной бандуре на треноге — павильонному фотоаппарату ФКД с черной гармошкой, какими во времена моей молодости снимали в ателье, и ловко вставил в пазы задней стенки плоскую кассету.

— Листовую пленку зарядил с вечера, широкую, «шесть на девять», — пояснил он, ловя мой удивленный взгляд. — Не буду же я ради пары кадров рулон кромсать, а тут один лист проявил в ванночке — и готово. Да и ретушь, если что, на большом негативе сделать проще. Банальная узкая пленка пришла на смену высокохудожественной работе талантливого мастера, но мы старой школы держимся!

Никаноров хмыкнул.

Эксперт перевернул какой-то плакат на стене за моей спиной чистой стороной наружу, быстро поставил и включил две стойки с лампами. Жар от софитов ударил в лицо. Затем он накинул себе на голову черное покрывало, что-то там подкрутил, вынырнул, вытащил из кассеты заслонку-шибер и взял в руку тросик спуска. — Голову ровнее! Подбородок чуть выше! И не щурься, отец, а то будешь как Фантомас!

Вспышка на мгновение ослепила меня.

— Если честно, — признался он, задвигая шибер обратно, — люблю я с крупным форматом работать, как отец мой всю жизнь снимал. Тут качество другое, портретное. Оно сейчас для этих фотографий на справку вроде и не к чему, но негатив останется, потом можно и хороший портрет напечатать. Можно было бы, конечно, «Зенитом» щелкнуть, но на широкой пленке я тебе, отец, хоть сейчас в космонавты пропуск сделаю. И проявить-напечатать на ней быстрее выйдет. В общем, погуляйте, товарищи, полчасика, покурите пока. Проявлю, немного ретуши, отпечатаю, на глянцевателе подсушу — и забирайте.

Никаноров глянул на часы.

— Спасибо, Олег, с меня причитается! Через полчаса зайду за снимками.

— Да идите уже, не мешайте работать эксперту, — с напускной суровостью буркнул тот в ответ, на что следователь лишь понимающе улыбнулся, и движением головы поманил меня за собой.

Мы вышли из кабинета.

— Хороший он мужик, Олег, — вполголоса сказал Никаноров, когда мы вышли в коридор. — А ворчит так, для порядка, чтобы мы, следователи, ему совсем на шею не сели. Он наша палочка-выручалочка, любые сложные экспертизы по области может сделать. Константин Александрович, вы пока подождите или покурите вон там, в конце коридора, у окна. Там на подоконнике пепельница стоит, банка такая, увидите. Мне нужно за вашим делом заскочить, забрать материалы, чтобы в паспортный стол все скопом отдать. Я быстро. Никуда не уходите.

Я кивнул. Курить захотелось зверски. Найдя в кармане мятую пачку сигарет, я побрел в указанном направлении. Курилка представляла собой просто тупик коридора с распахнутым настежь окном, на подоконнике которого стояла консервная банка из-под кильки в томате, уже доверху набитая окурками. У окна стоял человек. Спиной ко мне, он смотрел во двор, на плац, где стояли милицейские машины.

Обычная такая спина. Серый костюм, коричневые туфли. Ничего примечательного, но выправка выдавала в нем служаку — спина была прямой. Пока я шел к нему, он докурил свою сигарету, затушил окурок в пепельнице и, не глядя по сторонам, зашел в дверь направо от окна, прикрыв ее за собой. Насколько я знал казенные учреждения, там находилась уборная — у здания УВД была почти такая такая же типовое расположение туалета, как и в моем общежитии.

Я подошел к окну, достал из кармана свою пачку «Примы», спички, и закурил. Конечно, я бы предпочел «Яву» с фильтром, но пока не начал получать зарплату, свои пожелания приходилось сдерживать, и так уже пять рублей должен следователю. Подумав об этом, я лишь покачал головой. Ничего, отдам с получки или аванса обязательно. Брать в долг я не любил категорически, может быть, поэтому и не брал ни разу в жизни кредитов. Отцовское воспитание. Отец с раннего детства объяснял мне и показывал на собственном примере, что одалживаться можно лишь в самом крайнем случае, а если уж и пришлось, то необходимо вернуть деньги как можно раньше. «Берешь чужие, и на время, — говорил отец, — а отдаешь свои, и навсегда». Бросив взгляд на дверь, за которой скрылся «служака» в гражданском, я с некоторым даже удовлетворением отметил на не табличку с символом, понятным каждому — треугольником, расположенным углом вниз. Видимо, на этом этаже туалет был только мужским, значит, на каком-то другом этаже УВД был и женский.

Я уже докуривал, когда ко мне подошел Никаноров с серой картонной папкой в руках.

— Константин Александрович, пойдемте пока, подождете у меня в кабинете. Нужно проверить, все ли необходимые бумаги для паспортного стола есть в вашем деле.

Я упокоил короткий окурок среди пары десятков его собратьев в милицейской пепельнице, и следователь провел меня по коридору в другой конец здания. Его кабинет оказался на том же этаже, на двери была табличка «СТАРШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ», под которой в прозрачной плексигласовой рамке находился листок с надписью «Никаноров Н. А.», выполненной, похоже, тушью.

Николай открыл замок ключом, и мы вошли. Мне показалось, что когда мы открывали дверь, где-то в коридоре хлопнула другая. Я невольно оглянулся, и увидел вышедшего из туалета мужчину в гражданском, но до него было далеко, солнце из окна светило в глаза, и я разглядел лишь черный силуэт.

Кабинет старшего следователя разительно отличался от хозяйства эксперта. Здесь царил идеальный, почти армейский порядок, свойственный людям с педантичным складом ума. Стол с зеленой суконной накладкой был девственно чист, если не считать аккуратной стопки папок на краю и массивного письменного прибора из змеевика. Карандаши в стакане были заточены до остроты игл, а графин с водой накрыт кристально чистым стаканом. Массивный сейф в углу. Я обратил внимание на черно-белую фотографию под стеклом, закрывавшим верхнюю часть столешницы: молодая улыбающаяся женщина обнимает двух смеющихся карапузов на фоне моря. Понятно.

Николай уселся за стол, жестом пригласив меня на приставной стул, и раскрыл папку с моим «делом».

— Так, проверим комплектность, — пробормотал он, перебирая листы. — Протокол опроса свидетелей, протокол из приемного покоя, протокол опроса потерпевшего, докладная из приемного покоя… рапорт… запросы в картотеку… ответы… еще рапорт. Ага, а вот и выписка из больницы. Врачи, кстати, голову ломали над вашим возрастом. Написали: «на вид пятьдесят — пятьдесят пять лет». Организм, мол, крепкий, но слегка изношенный.

— Пусть будет пятьдесят пять, — согласился я. Я и впрямь в последнюю неделю перестал чувствовать себя пенсионером, да и шрам на лице словно разглаживался, выцветал.

— Давайте так и договоримся. Тысяча девятьсот двадцать шестой год рождения, — решительно постановил следователь. — А день и месяц поставим… да вот тот, когда вас «Скорая» в приемный покой привезла. Двенадцатое июля. Чем не день рождения? Второй, так уж точно! Годится, Константин Александрович?

— Годится, — ответил я. — С вашими доводами трудно спорить, товарищ следователь!

Мы посмеялись.

— Держите, — Николай придвинул ко мне чистый лист бумаги и протянул свою авторучку — солидную, с закрытым пером. — Пишите: «Начальнику паспортного стола… От гражданина Самарского…». В тексте укажите: «Прошу выдать временное удостоверение личности взамен паспорта, похищенного при разбойном нападении неизвестных лиц». Дату ставьте сегодняшнюю. И про обстоятельства коротко, мол, был избит, потерял сознание, документы украли вместе с деньгами. Пишите уверенно, Зинаида такое любит.

— Вот и славно. С общежитием как? Свиридов не обижает? Комнату же выделил?

— Нормально все. Комендант строгий, но деловой. Инструмент выдал, фронт работ нарезал, с питанием и инструментами вопрос решен. Даже кое-что подшаманил уже по электрической части.

— Ну, он мужик хозяйственный, старой закалки. Если сработаетесь — горя знать не будете. Не попадайтесь только в рабочее время с этим… — Никаноров щелкнул себя пальцем по кадыку. Затем он закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. — Ну все, бумаги в комплекте. Пойдемте к Олегу за фотографиями, и сразу к Зинаиде выписывать вам новую жизнь.

Фотографии, которые нам выдал Олег, меня несколько удивили. На снимках я увидел нестарого еще мужчину, с коротким ежиком волос, в которых седины было существенно меньше, чем я привык видеть в зеркале последние годы. Шрам на щеке был почти неразличим, да и морщин, кажется, стало меньше. Олег действительно отретушировал мою физию. Ну и советская медицина своими живительными витаминами действительно добавила мне здоровья.

***

Паспортный стол располагался в том же здании, но с другого крыла. Очередь там сидела внушительная, человек пятнадцать, но Никаноров провел меня мимо очереди. Поздоровался с сидящими там паспортистками, и мы с ним зашли прямо в смежный кабинет с табличкой «Начальник паспортного стола». Женщина лет пятидесяти, с монументальной прической «хала», похожей на архитектурное сооружение, строго глянула на нас, но, увидев моего провожатого, расплылась в улыбке.

— Колечка! Какими судьбами? Опять тебе все срочно?

— Зинаида Ивановна, вопрос жизни и смерти, — Никаноров включил все свое обаяние. — Человеку жить нужно, работать, руки золотые, а документов нет. Потерпевший наш, который с частичной амнезией, я вам звонил вчера. Вот и все бумаги, — он положил папку на стол перед ней. — На месяц справку сделайте, пожалуйста, человек уже к Свиридову электриком устроился, а тот, сами знаете, душа бумажная. Подай ему документ.

— Посидите пока, — она приглашающе показала рукой на пару стульев, стоящих у стенки. Мы послушно уселись, переглянувшись с Николаем. — Петра Семеновича можно понять, у него общежитие это объект режимный. Порядок есть порядок. А дальше-то как, Николай? Через месяц что, за новой справкой ко мне придете?

— А это уже зависит от того, как Константин Александрович, — Никаноров кивнул на меня, — приживется у Свиридова. Думаю, что все будет в порядке, руки у него золотые и дисциплина трудовая не хромает. Врачи, которые его на ноги поставили, хвалили. Поэтому вопрос этот решать будет уже Петр Семенович.

Зинаида Ивановна вздохнула, раскрыла папку, изучила бумаги. Затем решительно достала из ящика стола какие-то бланки и начала писать. Писала она перьевой ручкой, и перо шуршало по бумаге, выводя мою новую судьбу. Я смотрел на этот процесс как завороженный. Вот так просто, росчерком пера, человек из будущего превращается в советского гражданина. Ну, пока еще беспаспортного, правда, гражданина, но уже почти со справкой.

— Фамилия, имя, отчество? — спросила она, оторвав на несколько секунд взгляд от моего заявления и подняв на меня глаза. Затем взяла из папки листок с фотографиями и, похоже, сравнила меня с изображением. Понятно. Следователь говорил ей, что у меня частичная амнезия, и теперь она будет сверять мое заявление с тем, что я ей скажу. Я сосредоточился, ошибиться тут было бы неприятно.

— Самарский Константин Александрович.

— Дата и место рождения? — Перо зависло над строкой, а я завис, чуть было не брякнув свой настоящий год рождения.

— Двенадцатое ноль седьмого тысяча девятьсот двадцать шестого, — вовремя спохватился я. — Куйбышев.

— Русский?

Точно, тут же пресловутая пятая графа имеется, в паспорте пишут национальность! Всю первую половину жизни я на этот вопрос отвечал, заполняя различные анкеты. И в моем самом первом серпасто-молоткастом паспорте, выданном, кстати, в этом же, восемьдесят первом, было написано «русский».

Ну а потом в Афгане мы все были «шурави». Даже якуты. Казахи. Белорусы. Украинцы. Молдаване. Все, кто носил советскую военную форму, все мы были для духов не «советские» — русские.

— Да, русский, — с какой-то даже гордостью уверенно ответил я.

Она продолжила что-то заполнять, затем достала из ящика стола что-то, неуловимо напомнившее мне гильотину, но какую-то странную. Бац! Бац! С помощью этой гильотины женщина вырубила несколько моих фотографий из общего листа, затем, достав баночку с белым клеем приклеила эти фотографии на листки. Одну на заявление, вторую на справку. Расписалась на этих на листках. Повернулась, открыла сейф, два раза шлепнула печатью.

— Распишитесь здесь, — она показала на пустую строчку под моей фотографией. Я расписался.

— Вот ваша справка Зинаида Ивановна протянула мне листок бумаги с моей физиономией и лиловой печатью. — Действительна один месяц. За это время необходимо решить вопрос с заявлением на паспорт. Это вам уже к коменданту общежития. У него же заполните в течение трех дней листок прибытия и привезете сюда. Скажете Свиридову, что я попросила. Не теряйте больше документов.

Я взял справку так бережно, словно это была не бумажка, а слиток золота. Теперь я легализовался в этом времени.

— Спасибо, Зинаида Ивановна! — искренне сказал я. — Не потеряю. Обидно было бы еще раз потерять.

***

Обратно в общежитие я добирался на автобусе. Желтый «ЛиАЗ» урчал двигателем, пах легким ароматом бензина и подванивал выхлопными газами, которые почему-то частично затягивало прямо в салон. Народу было немного — рабочий день в разгаре. Я сидел у окна, сжимая в кармане куртки заветную справку, и смотрел на город. Куйбышев 1981 года жил своей жизнью. Светофоры не со светодиодами, а еще старого дизайна, выпуклые и подслеповатые. Очереди у бочек с квасом, детвора бежит куда-то. У них каникулы, лето, счастливое время. Небось, на Волге проводят весь день, как я в их возрасте.

Комендант общежития встретил меня в своем кабинете. Он надел очки и внимательно, сурово щурясь, изучил справку, хмыкнул и вернул документ мне.

— Оперативно. Зинаида, значит, руку приложила? Ну, добро. Давай сюда одну фотографию.

Он достал из сейфа картонный бланк пропуска, густо намазал оборот фотоснимка силикатным клеем из пластикового флакона и прилепил его в отведенный квадрат. Затем своим размашистым почерком вписал фамилию и должность: «Электромонтер». Шлепнул печатью — уже своей, общежитской.

— Держи. Пропуск постоянный, пока работаешь. А вот это, — он выложил на стол пару ключей с бирками на проволочных кольцах, — один от твоей каптерки с материалами, второй — от мастерской нашей. Цокольный этаж, дверь справа от теплоузла. Там верстак, инструмент, иногда сантехник заходит, у него свой ключ. Принимай хозяйство, содержи его в порядке.

Я сгреб со стола и пропуск, и ключи. Тяжелый металл приятно холодил ладонь.

— Спасибо, товарищ комендант! Все будет, как надо!

— Погоди! Распишись в журнале по технике безопасности, — он придвинул ко мне толстый гроссбух, раскрытый на нужной странице. Я аккуратно вписал в нужные клетки журнала свои новые фамилию и инициалы, поставил дату, расписался.

— И смотри у меня, Константин, — напутствовал Свиридов. — Доверие наше с Николаем оправдывай. Напоминаю — увижу под мухой в рабочий день, мухой же и вылетишь и с работы, и из общаги! Понял? Мухой! Я порядок люблю. А сейчас иди пообедай, пока раздача не закрылась, и принимайся за дело. Тамара уже спрашивала, когда ты зайдешь.

***

Обед был простым, но сытным: рассольник по-московски, с почками, гуляш с макаронами и компот из сухофруктов. Я ел быстро, не отвлекаясь. Хотелось скорее приступить к делу. Руки соскучились по работе, глаза — по заведующей столовой. Приятная она женщина.

После обеда я поднялся наверх, перекурил и вернулся в свою комнату. Затем, переодевшись в спецовку и прихватив инструменты, я спустился в цоколь, в столовую и прошел на кухню.

Там царила жара и суета. Поварихи в белых колпаках летали между плитами, что-то шкворчало, булькало. Дым действительно стоял коромыслом.

— А вот и электрик наш! — всплеснула руками Тамара Павловна. — Константин Александрович, миленький, сделайте что-нибудь! Задыхаемся!

— Спокойствие, граждане, сейчас разберемся, — я подошел к огромному металлическому коробу вытяжки. Гудела она, честно говоря, с надрывом, но воздух тянула еле-еле.

Я первым делом обесточил агрегат на щитке. ТБ еще никому жизнь не сократила, это я как электрик с сорокалетним стажем знаю. Приставил стремянку, забрался наверх и снял защитную решетку вытяжного воздуховода, покрытую слоем жирной копоти. М-да, чистили ее последний раз, наверное, при Хрущеве.

Добравшись до двигателя, я присвистнул. Старый добрый асинхронник. Надежный, как танк, но даже танки требуют ухода. Я крутанул крыльчатку рукой. Идет туго, с хрустом. Подшипники сухие, смазка превратилась в камень. Но это полбеды. Открыв клеммную коробку, я увидел то, что ожидал: один из проводов, идущих на пусковой конденсатор, обгорел и держался на честном слове. Контакт грелся, искрил, вот двигатель и не выходил на рабочие обороты, мычал, как бык на бойне.

— Ну что там, совсем плохо? — с тревогой спросила снизу Тамара Павловна.

— Жить будет, — ответил я сверху, зачищая провод ножом электрика. — Тут работы на час, если с перекуром. Подшипники промою, смазку новую набью — у меня литол в каптерке есть. Конденсатор проверим… ага, емкость потерял, высох, собака. Ничего, я видел у себя похожий, заменим.

Я работал и чувствовал, как отпускает напряжение последних дней. Вот она, понятная реальность. Есть фаза, есть ноль. Есть цепь, которую надо замкнуть. Физика и прямые руки.

Через час я торжественно щелкнул тумблером. Двигатель, сначала низко заурчав, быстро набрал обороты и перешел на ровный, мощный гул. Лист бумаги, который я для проверки поднес к решетке, с хлопком прилип к ней намертво.

— Тянет! — восхищенно выдохнула повариха. — Ой, спасибо! Аж дышать легче стало!

— Это только начало, — я слез со стремянки, вытирая руки ветошью. — Сейчас перекурю и займусь вашей мясорубкой. Там, подозреваю, щетки стерлись или редуктор заклинило. К ужину будете с фаршем.

Я вышел на заднее крыльцо кухни, закурил и посмотрел в небо. Тучи все-таки разошлись, выглянуло солнце. Жизнь налаживалась. Я все надежнее стою на ногах в этом времени. Помогать людям, оживлять и лечить заболевшую электрику я всегда любил. Приятно быть полезным. Перекурю и пойду, посмотрю, что там с мясорубкой. Мужикам нужны котлеты, пельмени, макароны по-флотски. Это в жизни порой важнее всего остального. И это я постараюсь обеспечить. А завтра будет новый день. И новая работа. И это хорошо. Я нужен хорошим людям здесь, прямо сейчас. На кухне общежития УВД города Куйбышева. И это было чертовски приятное чувство.

Я докурил и пошел смотреть, что там у нас с мясорубкой.