Окно в Союз

Глава 21

Рука после субботнего случая всё еще иногда мелко вибрировала внутри тонкими проводками потрепанных нервных окончаний, напоминая о том, что состояние техники, допускающее безопасную эксплуатацию в Советском Союзе — понятие растяжимое. Удар током в троллейбусе был не то чтобы сильным, но каким-то непривычным, резонирующим. Словно сама реальность щелкнула меня по носу, напоминая, что я здесь — инородное тело, заноза в ткани времени. Как давешняя трехкопеечная монета вместо жучка в электрощитке. Я сидел в своей каморке, задумчиво рассматривая ладонь. Кожа была сухой, мозолистой, привыкшей к пассатижам и острым кромкам проводов.

Странно всё это.

Золотистое свечение в окне троллейбуса не давало мне покоя весь вечер и половину ночи. Оно было коротким, но я готов был поклясться, что это был портал. Или его зародыш. То током меня бьет, то окна начинают светиться — прямо не электрик на пенсии, а какой-то Никола Тесла на минималках. Видимо, портал реагирует на электрические разряды или на мою попытку взаимодействия с этим миром. А может, я просто начинаю тихонько ехать крышей от эмоционального одиночества.

В дверь негромко, но уверенно постучали.

— Заходи, открыто! — крикнул я, пряча ладонь в карман спецовки.

На пороге стоял улыбающийся Никаноров. Он вежливо кивнул, осматривая мой уютный уголок из стеллажей и мотков провода.

— Здравствуйте, Константин Александрович. Не отвлекаю? — спросил он с легкой полуулыбкой.

— Какое там, — я поднялся с табуретки, чувствуя, как привычно заныла коленка. — Инвентаризацию провожу, мысленно. Проходите, присаживайтесь, табуретка чистая.

Никаноров прошел вглубь каморки и присел на край свободной табуретки, которую я недавно разобрал и заново собрал, подклеивая соединения столярным клеем ПВА. Вид у него был какой-то даже торжественный. Я же сразу залез в нагрудный карман, где у меня с субботы лежала специально отложенная купюра. Пять рублей — бумажка хрустящая, почти новая.

— Спасибо, что выручили, Николай Алексеевич. Вот, возьмите, — я протянул ему пятерку. — Долги нужно возвращать вовремя.

Никаноров посмотрел на купюру, потом на меня. Помедлил секунду, задумавшись о чем-то, а потом аккуратно принял деньги и спрятал их в портмоне. Было видно, что этот жест его тронул.

— Не за что, — тихо сказал он. — А обязательность ваша приятна.

— Ну, память-то я потерял, а совесть на месте осталась, — я усмехнулся, прислонившись спиной к стеллажу. — Хотя иногда кажется, что лучше бы наоборот. Меньше вопросов к самому себе.

— Вам нечего стыдиться, — Никаноров поднялся. — Пойдемте к Свиридову. Есть разговор, который лучше вести в официальной обстановке. И не переживайте, все хорошо.

Мы вышли в коридор. В общежитии шла привычная утренняя суета: кто-то шел на службу, кто-то возвращался с ночного дежурства, где-то плакал ребенок. Я шел следом за следователем, глядя в его затылок, и думал о том, как странно тасуется колода моей жизни. Кто бы мне сказал полгода назад, что я скоро буду идти по коридору МВД-шной общаги в Куйбышеве 1981-го, вернув перед этим пятерку советских рублей следователю МВД…

У дверей кабинета коменданта Никаноров остановился и поправил галстук.

— Не переживайте, — вполголоса напомнил он мне, прежде чем постучать.

— Войдите! — донесся из-за двери зычный голос Свиридова.

В кабинете было накурено. Майор Свиридов сидел за своим столом, заваленным папками так, будто он пытался построить из них бумажную крепость. Увидев нас, он отодвинул очередное дело и указал на стулья. Вид у коменданта был сосредоточенный.

Мы поздоровались.

— Садитесь, товарищи. Самарский, к тебе это тоже относится, — Свиридов кивнул на стул.

Я сел, стараясь держаться прямо, несмотря на то что старая спецовка немного тянула в плечах. Никаноров устроился рядом, положив папку на колени. Минуту длилось молчание, прерываемое только тиканьем тяжелых настенных часов.

— Ну что, Константин Александрович, — начал Никаноров, открывая папку. — У меня для вас новости. Мы получили ответы на все запросы по вашему поводу. И из Москвы, и из союзных республик. Прошерстили все картотеки пропавших, проверили по линии МВД все неопознанные случаи за последние полгода. Понимаете? Всё проверили, что можно.

Он сделал паузу, перелистнув страницу. Я чувствовал, как внутри натягивается какая-то невидимая струна.

— И что нарыли? — спросил я, позволив голосу дрогнуть и добавив в него хрипотцы. — Нашлась родня? Кто я? Откуда?

Никаноров покачал головой.

— В том-то и фокус, что нет. Человек с вашим описанием и навыками нигде не не числился и не пропадал. В розыск не объявлялся. Не привлекался. Безвестно отсутствующим и умершим не признавался.

— Чистый лист, значит? Как новая тетрадка в первом классе?

— Именно, — вступил в разговор Свиридов, побарабанив пальцами по столу. — Официальная проверка завершена, Константин Александрович, и это отличная новость для нас всех, учитывая обстоятельства. Такое иногда случается. И чаще, чем ты думаешь, к сожалению. М-да.

— И что теперь? — я посмотрел на них обоих и добавил без иронии, серьезно. — Как дальше жизнь мне обустраивать посоветует родная милиция?

Никаноров закрыл папку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Со стороны государства к вам претензий нет. Мы закрываем дело по установлению личности. Понимаете, что это значит?

— Не очень, если честно. Человек без бумажки — это же вроде как неправильно и ненадолго, — я развел руками.

— Это значит, — мягко пояснил следователь, — что вы теперь, в полном соответствии с бумажкой, кстати — Константин Александрович Самарский, человек, попавший в беду и потерявший прошлое. Государство вас не бросит, но и сюсюкаться не будет. До пенсии вам еще пять лет.

— Спасибо и на этом, — я выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то начинает уходить.

Свиридов вдруг кашлянул и посмотрел на Никанорова. Тот едва заметно кивнул.

— Самарский, — голос коменданта стал суше. — Ты сейчас выйди в коридор, погуляй минут десять. Нам с Николаем Алексеевичем переговорить надо по рабочим моментам.

— Понял, — я поднялся. — Буду в коридоре, изучать состояние выключателей. На втором этаже один вроде как вопросы вызыввает.

Я вышел за дверь, и она плотно закрылась за моей спиной. В коридоре было прохладно. Я прислонился к стене, чувствуя, смесь легкой тревоги и облегчения. «Государство вас не бросит, но и сюсюкаться не будет».

О чем они там говорят? Ведь что-то решают насчет меня, понятное дело. А ведь хорошие мужики оба, и следователь, и комендант! Что-то они там нарешают?..

За дверью слышались приглушенные голоса. Никаноров что-то объяснял, Свиридов отвечал ему короткими басовитыми фразами. Я стоял, разглядывая трещину на потолке, и думал о том, что этот мир продолжает форматировать меня, вставлять в свою структуру.

Минуты тянулись. Я прошелся до окна в конце коридора. Опять окно. Я посмотрел сквозь него на залитый дождем двор. Обычный серый асфальт, пара луж, детская горка. Никакого золотистого сияния. Твердая реальность.

Наконец дверь кабинета открылась.

Первым вышел Никаноров. Он выглядел довольным. Застегнув портфель, он подошел ко мне и протянул руку.

— Ну, удачи вам, Константин Александрович. И спасибо, что не подвели меня нигде.

— Спасибо вам, Николай Алексеевич, — я крепко пожал его ладонь. — И не подведу.

— Вот и ладно. Если что — знаете, где меня искать. И телефон мой служебный у Свиридова есть. Хотя, надеюсь, повода больше не будет, — он усмехнулся и зашагал к выходу, его шаги гулко отдавались в опустевшем к этому времени коридоре.

Я посмотрел ему вслед. Есть в этом человеке что-то такое… от чего я отвык в своем времени. Честный мужик, который не разучился видеть в людях людей, даже если у них нет паспорта.

Свиридов стоял в дверях кабинета, подперев плечом косяк.

— Ну чего стоишь? — пробасил он. — Заходи давай. Дело есть.

Я вернулся в кабинет. Свиридов сел за стол и вытащил из ящика пачку «Родопи».

— Угостить? — предложил он.

— Спасибо, товарищ майор, — ответил я. — Не хочется пока. Да и подумываю, чтобы бросить, старость не радость.

— И правильно. Я вот никак не брошу. Работа такая — нервная.

Он чиркнул спичкой, затянулся и выпустил густое облако дыма к потолку. Я ждал. Знал, что сейчас последует главное. Те десять минут разговора с Никаноровым явно не о погоде были.

— В общем, так, Самарский, — Свиридов посмотрел на меня сквозь дымовую завесу. — Ты мастер толковый, доказал. И руки есть, и голова. И мужик нормальный. В рабочее время без замечаний по этой, — он щелкнул себя по кадыку, — линии. В общем, общаге такой электрик нужен. Штатная единица, как ты знаешь, есть, а толкового мужика на нее давно не попадалось.

Он замолчал, словно давая мне время осознать масштаб предложения. Я кивнул, показывая, что слушаю.

— Тот, что до тебя был, только и знал, что стаканы считать. В итоге выгнал я его к чертям собачьим, и хорошо, что не по статье. Пожалел. А ты за этот месяц больше сделал, чем все предыдущие за три года.

— Стараюсь, — буркнул я. — Работаю честно.

— Вот именно! — Свиридов ткнул пальцем в мою сторону. — Мне пожары тут не нужны, и жалобы проживающего контингента тоже. И несчастные случаи. Мне нужно, чтобы всё работало, как часы, тихо, спокойно, без происшествий.

Он замолчал, ожидая хода с моей стороны.

— И что вы конкретно предлагаете, Петр Семенович? — спросил я, чувствуя, как во рту пересохло.

— Предлагаю тебе это место. Настоящее, официальное. С трудовой книжкой, с зарплатой, со всеми делами. Будешь нашим штатным электромонтером. Жить останешься в той же каморке, пока что-нибудь получше не придумаем. Прописку временную я тебе организую, пока паспорт новый делать будем.

Отлично.

— Я согласен. Работа — это то, что мне сейчас больше всего нужно. Чтобы руки делом были заняты, а голова лишнего не думала.

Свиридов кивнул, туша окурок в массивной стеклянной пепельнице.

— Добро. Но учти, Самарский, — его голос стал жестким. — Спрос будет строгий. МВД — это серьезная организация. Очень серьезная! Тут все порядок любят!

— Я в курсе, — ответил я. — Порядок — это по моей части. Без него в электрике никак. Да вы же сами все видели, Петр Семенович.

— Ну, раз так, — Свиридов поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди пока, работай. Завтра начнем оформление. Подойди к десяти.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную легкость в теле. Даже хромота как будто стала меньше беспокоить. Я шел по коридору и улыбался.

У меня есть работа. У меня есть крыша над головой. Кусок очень вкусного хлеба И, кажется, у меня начали появляться друзья. Или, по крайней мере, люди, которым я был не безразличен. В 2025 году я был старым, никому не нужным пенсионером, а здесь, в 1981-м, я вдруг стал востребованным специалистом.

Ирония судьбы, вот ты, оказывется, какая.

Я зашел в свою каморку, сел на табуретку и посмотрел на свои инструменты. Они лежали на верстаке, привычные, надежные. И в этом маленьком мире мне было спокойнее, чем в Самаре будущего. Конечно, не все нравилось. Блага грядущих десятилетий тут недоступны. Нет маркетплейсов, Госуслуг, баварского и брауншвейгской колбасы.

Но я всегда предпочитал им наше самарское «Жигулевское» и сушеного леща.

Завтра начнется новая жизнь. Опять.

Интересно, если я когда-нибудь вернусь обратно, вспомнит ли кто-нибудь здесь электрика по фамилии Самарский? Или я так и останусь для этого времени призраком, вспышкой золотистого света в окне проезжающего троллейбуса?

Я закрыл глаза и прислушался к звукам общежития. Где-то высоко, на верхних этажах, кто-то играл на гитаре, и мелодия была грустной, но очень знакомой. Я словно почувствовал, как время течет сквозь меня, медленно и неотвратимо, меняя всё на своем пути.

***

Утром 1 сентября тело, несмотря на возраст, отозвалось бодростью, какой я давно не чувствовал в двадцать пятом году. Там, в будущем, каждый день начинался с невольной ревизии суставов и проверки давления, а здесь — просто встал и пошел. В десять я как штык стоял у двери кабинета Свиридова. Сегодня, судя по всему, будет не менее важный разговор, чем вчера, когда комендант дал понять, что лафа с «временным мастером» заканчивается и пора переходить на официальные рельсы.

Значит, буду соответствовать.

Я огладил на себе свежую, свежевыстиранную в прачечной общежития спецовку, постучал костяшками пальцев по крашеному дереву, дождался басовитого «Входи!» и толкнул дверь.

Кабинет Свиридова встретил меня запахом дешевого табака и казенной мастики для пола. Петр Семенович сидел за своим массивным столом, который, казалось, пережил еще культ личности, и что-то яростно черкал в пухлой папке. Увидев меня, он отложил ручку и жестом указал на стул. Выглядел комендант, как регистраторша в ЗАГСе — сосредоточенный и немного торжественный. На краю стола стопкой лежали какие-то толстые брошюры в серых и синих обложках, вид которых вызвал у меня внезапный приступ ностальгии. Такие книжицы я не держал в руках лет двадцать.

— Присаживайся, Константин Александрович, — начал он официально, но тут же сбавил тон. — В общем, так. С кадрами я предварительно переговорил. Добро на твое трудоустройство получено, учитывая, так сказать, исключительные обстоятельства и ходатайство следствия. Но есть нюанс.

— Куда ж без них, — усмехнулся я, устраиваясь на жестком стуле. — В нашем деле без нюансов даже показания электросчетчика не зафиксировать.

— Вот именно, — Свиридов постучал пальцем по столу. — У тебя работа. Опасная. Ответственная. На честном слове и красивых глазах далеко не уедешь. Нужно прикрыться бумагами как положено. Документами, подтверждающий квалификацию. Трудовой книжки у тебя нет, диплома нет. А к проводам и электроустановкам допускать человека с улицы — это подсудное дело. Случись что — с меня голову снимут вместе с фуражкой. Понимаешь?

Понятно, к чему все идет. И он ведь прав кругом. Расслабился я что-то.

— Понимаю, Петр Семенович. Бюрократия она и в Африке бюрократия. Что требуется? Сделать из двести двадцать триста восемьдесят?

— Шутник, — хмыкнул комендант, но глаза его потеплели. — Сдаешь экзамены. Официально. На присвоение тарифного разряда и группы по электробезопасности. Чтобы я мог в приказе написать: принят электромонтером такого-то разряда, знания и умения подтверждены протоколом квалификационной комиссии.

Я покосился на стопку брошюр.

— Экзамен, значит… — протянул я задумчиво. — Давненько я за партой не сидел. А кто принимать будет? Кто в комиссию входит?

— Да как положено всё будет, даже не сомневайся, — Свиридов откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Всё по-честному, без поддавков. Председателем комиссии буду я, как руководитель организации. Но я же в твоих омах и амперах понимаю ровно столько, чтобы лампочку вкрутить. Поэтому в комиссию входят очень знающие люди, которых на кривой козе не объедешь, зубы не заговоришь.

Он сделал паузу, нагнетая интригу.

— Во-первых, Коршунов. Иван Степанович. Это наш старший электромонтер, отвечает за здание УВД. У него шестой разряд. Дед — кремень. Пятьдесят восемь лет, всю жизнь в системе МВД. Он проводку еще при царе Горохе, наверное, прокладывал. Характер не сахар, сразу предупреждаю. Дотошный, въедливый. Если что халтурно сделаешь — заставит зубами исправлять. Он сейчас в управлении сидит, но на экзамен придет специально ради тебя. Считай, это твой главный проверяющий по технической части.

— Серьезный дядька, — оценил я. — С такими обычно проще. Если знаешь дело — зауважают. А поплывешь — утопят.

— Вот и не плыви, — буркнул Свиридов. — А во-вторых, будет Лидия Михайловна Соколова. Наш инженер по охране труда. Женщина прекрасная, но инструкции по ТБ как бы не сама писала. Для нее правила техники безопасности — это поэма. Запятую пропустишь в ответе — отправит на пересдачу. Лидия у нас следит, чтобы никто пальцы в розетку не совал и каски носил даже в туалете.

Я едва сдержал улыбку. Охрана труда — это вечная боль любого производства. В 2025 году все эти журналы инструктажей превратились в формальность, которую заполняли задним числом, но здесь, в 1981-м, я помнил, к этому относились с пугающей серьезностью. Советский Союз заботился о сохранности своих граждан, по крайней мере, на бумаге.

— Соколова, говорите… — я почесал подбородок. — С женщинами я всегда общий язык находил. Главное — убедить, что я сам себе враг не больше, чем ей хочется.

— Ты с ней не шути, — предостерег Свиридов. — Она никаких шуток по работе не понимает. У нее профессиональная деформация. Так что готовься серьезно. Сдать нужно будет теорию и, обязательно что-то по практике попросят сделать на стенде. Вот, держи литературу.

Он сдвинул стопку в мою сторону.

Я взял верхнюю брошюру. «Правила технической эксплуатации электроустановок потребителей», год издания 1977. Бумага была шершавой, сероватой, пахла типографской краской и пылью. Следом шел ЕТКС — Единый тарифно-квалификационный справочник, выпуск за 74-й год. И, конечно, ПТБ — Правила техники безопасности. Святая Троица любого энергетика той эпохи. В груди кольнуло странное чувство узнавания. Я ведь учил это все. Зубрил ночами перед экзаменами в техникуме, потом сдавал на заводе, чтобы получить допуск. Эти строчки были написаны кровью и здравым смыслом, и за сорок лет, прошедших до моего времени, законы физики не изменились. Ток все так же надежно убивал, а плохое заземление все так же ему помогало.

— Времени у тебя — две недели, — голос Свиридова вырвал меня из воспоминаний. — Пока паспорт оформляется, пока то да се… Сиди, читай, освежай память. Работу твою я, конечно, прикрою, но по мелочи все равно придется помогать. Справишься?

— Обижаете, товарищ майор, — я аккуратно сложил книги в стопку. — Физика она и в Африке физика. Закон Ома никто не отменял. Подготовлюсь. Мне самому интересно вспомнить, как это — по правилам жить.

— Вот и вспомни, и заруби их на носу! — Свиридов строго погрозил пальцем, но тут же смягчился. — Мужик ты рукастый, Коршунову точно понравишься, он любит тех, кто не языком работать умеет. А вот Соколову придется завоевывать знанием пунктов и параграфов. Она будет гонять тебя по нарядам-допускам и заземлению так, что мало не покажется. И каверзу подкинет, она такая. Язва.

Я кивнул, листая страницы.

— А на какой разряд претендуем? — спросил я, пробегая глазами таблицу тарифных сеток. — Чтобы я знал, насколько глубоко копать.

— Начнем с четвертого, — отрезал комендант. — Для тебя это минимум, а для общежития этого за глаза. А там, если покажешь себя, может, и пятый дадим со временем. Зарплата по сетке, сам понимаешь, от этого зависит. И премия. Так что стимул есть.

— Четвертый так четвертый, — согласился я. — Мне главное, чтобы доступы к работе были официальные, а не партизанские. А то хожу как сандинист, но только с отверткой в кармане.

— Вот и договорились, — Свиридов хлопнул ладонью по столу, ставя точку. — Иди учи. И смотри мне, не подведи. Я за тебя поручился перед начальством. Если провалишь экзамен, пригрозил он, — пойдешь у меня дворником работать, там допуск не нужен! А вот дворник нужен, особенно зимой.

Я встал, прижимая к груди драгоценные знания в бумажном переплете.

— Не пойду я в подметальщики, Петр Семенович. У меня на пыль аллергия. А вот с электричеством мы старые друзья. Разберемся.

Выходя из кабинета, я чувствовал себя студентом-переростком перед сессией. Смешно сказать: мне шестьдесят, за плечами Афган, развал Союза, девяностые, вся цифровая эпоха, а я иду зубрить советские ПУЭ, чтобы доказать, что имею право вкрутить пробку. Но это железная логика моей специальности, где ценят не «кейсы» и «софт-скилы», а конкретные знания и умения, подтвержденные подписью и печатью. И мне в моей работе это всегда нравилось.

В коридоре было пусто, только уборщица тетя Валя возила мокрой тряпкой по линолеуму, оставляя за собой блестящий след.

— Чего сияешь, как медный таз, Костя? — буркнула она, не разгибая спины. — Премию дали?

— Лучше, Валентина, — отозвался я, переступая через швабру. — Учиться послали. Век живи — век учись, как говорится.

— И дураком помрешь, — закончила она народную мудрость, макнув тряпку в ведро.

Я вернулся к себе, положил книги на верстак и включил настольную лампу. Свет мягко упал на потертые обложки. «Правила технической эксплуатации». Я открыл первую страницу, и запах старой бумаги ударил в нос, пробуждая воспоминания, которые, казалось, давно стерлись из памяти. 1981 год. Время, когда все было понятно, надежно и регламентировано. И теперь я должен стать частью этого регламента.

Ну что же, товарищи комиссия, готовьте свои вопросы. Старый электрик из будущего принимает вызов.

Я открыл первую книгу и погрузился в чтение.