Окно в Союз

Глава 11

Желудок, до этого помалкивавший, вдруг заявил о своих правах громким урчанием, напоминающим звук трансформатора, работающего под перегрузкой. Я остановился посреди улицы, оглядываясь. Куйбышев восемьдесят первого жил своей размеренной жизнью: прогрохотал трамвай, прошуршали шинами редкие «Жигули», где-то вдалеке играла музыка из открытого окна.

И тут до меня донесся запах. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат перекаленного подсолнечного масла, жареного лука и мясного фарша. Запах означал одно: где-то рядом чебуречная. Ноги сами понесли меня на этот зов. Это была не просто еда, это был маркер эпохи, такой же, как автомат с газировкой или красные флаги на фасадах к праздникам.

Заведение оказалось типичным для своего времени: высокие круглые столы на одной ножке, за которыми нужно было стоять, кафельный пол, выложенный мелкой плиткой, местами выщербленной, и очередь. Очередь была небольшой, человек пять, но двигалась она с той особой советской неспешностью, которая воспитывала в людях дзен-буддистское терпение. За прилавком царила монументальная женщина в белом халате и высоком колпаке, больше похожая на капитана атомного ледокола, чем на продавщицу пирожков.

Я встал в хвост очереди. Передо мной переминался с ноги на ногу студент с тощим портфелем, судорожно пересчитывающий мелочь в ладони. Я сунул руку в карман джинсов, нащупывая мелочь.

— Следующий! — гаркнула атомно-ледокольная капитанша, вытирая руки о передник.

Я шагнул вперед. В животе громко забурчало.

— Три чебурека, пожалуйста. И чай, — произнес я, глядя на запотевший титан с кипятком.

— Чай три копейки, чебуреки по шестнадцать. С вас пятьдесят одна, — отчеканила она, ловко доставая из алюминиевого поддона щипцами один за одним три полумесяца с кружевными краями.

— А лимончика не найдется? — спросил я с надеждой.

— Не найдется, — она даже не посмотрела в мою сторону.

Я забрал свою добычу, выложенную на тарелку из глянцевого картона, и нашел свободное место у столика рядом с окном. Поставил тарелку, надкусил первый чебурек. Горячий бульон брызнул внутрь рта, обжигая язык, но я даже не поморщился. Вкус был что надо, каждая калория и жиринка на своем месте. Тонкое тесто, фарш, в котором лука было больше, чем мяса, но при этом всё вместе создавало гармонию. Еда соответствовала месту и времени на все сто. Вкус юности, вкус времени, когда деревья были большими, а мы — молодыми и сильными балбесами.

И чай оказался именно таким, каким и должен был быть в советской чебуречной: сладким, едва теплым и с легким привкусом веника. Не иначе грузинский. Но он тоже был к месту.Я стоял, жевал чебуреки и чувствовал себя совершенно уютно, как кабель в лотке в окружении таких же кабелей.

Доедая второй чебурек, я подумал о Сереге. Надо бы ему еще гостинец принести. Не «Яву», а поинтереснее.

Например, коньяк.

Я допил чай, вытер губы серой салфеткой и вышел на улицу. Насколько я помнил, до магазина «Вина-Воды» было рукой подать, буквально пара кварталов.

Магазин встретил меня прохладой и специфическим запахом: смесью кислого вина, сырости и стеклянной тары. Горбачевская эпоха трезвости, как нормы жизни, еще не началась, и на полках рядами стояли бутылки: «Ркацители», «Агдам», водка «Русская» с бескозыркой. Но водка и вино будет не в уровень. Я скользнул взглядом по верхним полкам, откуда продавцам приходилось брать бутылки не так уж и часто, потому что там стояли бутылки, каждая из которых по ценнику превышала водку. Народ в основном брал что попроще.

Я подошел к продавцу — мужику лет сорока пяти с пышными усами.

— Добрый день, — сказал я вежливо. — Мне, пожалуйста, «Варск…», — я запнулся, пытаясь выговорить название коньяка, — «…влави». Три бутылки.

Продавец, который до этого лениво протирал прилавок тряпкой, замер. Его усы дрогнули. Он поднял глаза и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом перевел взгляд на мою одежду. Джинсы (хорошие, но не новые), куртка. Вроде не номенклатура, не иностранец.

— Три бутылки? — переспросил он. — Сейчас посмотрю, есть ли три.

Продавец встал на цыпочки, доставая с полки немного пыльные бутылки.

— С вас пятьдесят девять рублей сорок копеек, — объявил он, глядя на меня с интересом, видимо, мой простецкий вид в его глазах не соответствовал покупке.

Почти двадцать рублей за бутылку! Чувствительно для советского человека.

Я не спеша достал бумажник. Раскрыл его. Внутри, среди трешек и пятерок, лежала она — сторублевая купюра. «стольник» с профилем Ленина в овале. Бежево-коричневая, большая, солидная бумажка. В восемьдесят первом году это были очень чувствительные деньги. На них можно было жить месяц, без шика, но можно.

Я вытянул купюру и положил её на прилавок. Ленин смотрел на меня с укоризной.

Продавец вздохнул, взял купюру, проверил её на свет. Потом пробил чек, открыл кассу и начал отсчитывать сдачу мятыми трешками и пятерками.

Пока он считал, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно холодком по затылку потянуло. Я чуть повернул голову, делая вид, что разглядываю витрину. У выхода стояли двое. Парни лет двадцати пяти, может, чуть старше. Один высокий, худой, в спецовке и кепке, надвинутой на глаза. Второй пониже, коренастый, в болоньевой куртке и тоже в кепке. Типичные уличные «пацаны», каких в любом районе хватало даже в мое время.

Они не смотрели на витрины. Они смотрели на мои руки. На то, как я сгребаю сдачу. На то, как продавец выставил три бутылки коньяка.

«Эх, Костя, Костя, — подумал я про себя, чувствуя легкий укол тревоги. — Расслабился ты, дед».

— Ваша сдача, — буркнул продавец, пододвигая ко мне сверток и гору денег.

Я небрежно рассовал купюры по карманам, стараясь не показывать спешки, сложил бутылки в сумку, сразу ставшую тяжелой, и направился к выходу. Проходя мимо парочки у дверей, я встретился взглядом с коренастым. Он сразу отвернулся и сплюнул сквозь зубы себе под ноги.

Я решил выйти из магазина и сразу свернуть в соседний двор, срезать дворами, выйти к гаражам и переждать возможные неприятности, а там перемахнуть через забор к частному сектору. Я вроде бы помнил эти проходные дворы, в беседках которых в юности была выпита не одна бутылка вина и пива.

Я ускорил шаг, сворачивая в арку. Выйдут — а меня нет. Сумка с бутылками приятно оттягивала плечо, позвякивая при каждом шаге. «Варсквлави». Серега оценит. Мы сядем на кухне, откроем бутылочку, помянем ребят…

Шаги сзади я услышал почти сразу. Не таясь, нагло, уверенно. Шлеп-шлеп подошвами по асфальту. Я сжал свободную руку в кулак. Надо было найти место поуже, чтобы они не могли зайти с двух сторон. Вон тот проход между трансформаторной будкой и стеной дома идеально подойдет.

Я нырнул в тень деревьев, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Рациональная часть мозга шептала: «Уходи. Их двое. Молодые и резкие. Не связывайся».

— Эй, мужик! Стой, где стоишь! — голос раздался совсем близко.

Я начал разворачиваться, освобождая правую для удара. Я рассчитывал увидеть их перед собой. Я был морально готов к неизбежной драке.

Но я просчитался. Передо мной стоял только тот, в болоньевой куртке.

«Второй сзади! — понял я. — А этот отвлекает…»

Додумать до конца свою догадку я не успел. Была только вспышка — яркая, ослепительно белая, взорвавшаяся внутри черепа. Земля ушла из-под ног, небо и асфальт поменялись местами. А потом кто-то выключил рубильник, обесточив весь мир разом.

***

Капитан Морозов стоял у окна, глядя на серый двор, по которому ветер гонял обрывок газеты. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что делают его подчиненные: лейтенанты Сухонин и Барсуков сидели за сдвинутыми столами тихо, как мыши под веником, ожидая раздачи слонов. Они знали, что он вернулся от начальства и гадали, чем им придется заниматься.

Тишина затягивалась.

Морозов резко развернулся, и лейтенанты синхронно выпрямили спины. Капитан прошел к своему столу, на котором в идеальном, почти хирургическом порядке были разложены три стопки черно-белых фотографий. Он постучал пальцем по первой стопке, словно проверял ее на прочность.

— Итак, орлы, — голос Морозова звучал сухо, без лишних эмоций. — Нужно установить трех человек.

Он взял первую фотографию и небрежно бросил её через стол в сторону лейтенанта Сухонина. Снимок скользнул по полированной поверхности и замер у самого края.

— Твой клиент — «Газетчик». Мужик похож на шпиона из плохих детективов. Наблюдает поверх газеты. Проверь всех жильцов в радиусе видимости его скамейки. Может, ревнивый муж следит за неверной супругой? Или, наоборот, любовник ждет сигнала, когда рогатый супруг свалит на смену? Может это просто городской сумасшедший или неудачливый Ромео. А может, и нет.

— Понял! — бодро откликнулся Сухонин, с интересом разглядывая фотографию.

Морозов перевел взгляд на второго оперативника. Ему капитан протянул снимок «Звонаря» — пожилого мужчины у телефонной будке.

— Барсуков, тебе достается «Звонарь». Этот фрукт интереснее. Крутится у телефонной будки, но не звонит. Может, тайник? Или проверяет, не следит ли кто? Твоя задача — установить наблюдение. Если он что-то оставит в будке или заберет — ни в коем случае не спугни. Проводи его до дома. Установи, где живет.

— Будет сделано, товарищ капитан! — кивнул Барсуков.

— А этого, — Морозов взял в руки последнюю фотографию мужчины, которого они условно окрестили «Туристом». — Этого я отработаю сам.

Капитан снова всмотрелся в лицо на снимке. Обычное лицо, такое встретишь в троллейбусе и через минуту забудешь. Но именно эта обыденность и настораживала. Профессионал всегда стремится быть незаметным, серым, никаким. Этот «Турист» исчезал из поля зрения с пугающей легкостью. Оперативники клялись, что он заходил в подъезд — и всё. Сквозь землю проваливался. К чердаку не поднимался, подвал опечатан. Значит, квартира. Какая-то конкретная квартира в обычном панельном доме.

— Все свободны, — скомандовал Морозов. — Работаем.

Когда дверь за подчиненными закрылась, Николай Сергеевич закурил, глубоко затягиваясь. Дым наполнил легкие привычной горечью. Еленин прав, тут что-то нечисто. Либо это проверка из Центра, и тогда любой прокол будет стоить погон, либо они действительно нащупали что-то интересное. Морозов затушил бычок в пепельнице, братской могиле таких же окурков, и снял трубку телефона. Пора навестить «землю».

Через полчаса служебная «Волга» высадила его в одном из спальных микрорайонов. Здесь, среди типовых девятиэтажек, жизнь текла своим чередом: бабушки оккупировали лавочки, детвора носилась по площадке, мужики стучали в домино. Морозов прошел мимо песочницы, чувствуя на себе цепкие взгляды местных пенсионерок — главной разведывательной сети Советского Союза. У третьего подъезда его уже ждал участковый инспектор, старший лейтенант Зихарев.

Зихарев выглядел уставшим и слегка помятым, как будто спал в форме.

— Здравия желаю, — кивнул участковый, стараясь выглядеть браво, но в глазах читалась тоска: опять эти комитетчики, опять лишняя головная боль, а у него и так на участке два дебошира и кража белья с балкона.

— Привет, Степан Ильич, — Морозов пожал протянутую руку. Ладонь у участкового была шершавой и теплой. — Есть дело по твоему профилю.

Участковый тяжело вздохнул, доставая из кармана носовой платок и промокая лоб под фуражкой.

— Слушаю, Николай Сергеевич. Что на этот раз?

— Ищем человека, — Морозов кивнул на подъезд, в чреве которого неделю назад бесследно сгинул «Турист». — В этом подъезде у нас человек пропал. Зашел — и не вышел. Сквозного прохода нет. Значит, он в одной из квартир. Либо живет там, либо гостит.

— Так у меня все жильцы на учете, — обиженно протянул Зихарев. — Я свой контингент знаю. Алкаши из тридцать восьмой, интеллигенты из сорок второй, да бабка скандальная с первого этажа. Сигналов о чужаке не было. Во всяком случае, о ком-то приметном.

Морозов усмехнулся. Участковые всегда уверены, что знают всё на своей территории.

— Вот и проверим, Степан Ильич. Организуй, пожалуйста, поквартирный обход. Предлог — проверка паспортного режима. Взгляни на портрет, — он протянул фотографию участковому. — Основные приметы: мужчина лет шестидесяти, среднего роста, не лысый, седой, прихрамывает на правую ногу. Лицо со шрамом. Одежда добротная, но не новая. Может быть с синей инструментальной сумкой на плече.

— Понял, — изучил фотографию незнакомца Зихарев. — Хромой, седой, шрам. А если найду?

— Самодеятельности не проявлять. Задерживать не пытайся. Просто фиксируй: квартира такая-то, кто открыл, кто прописан, кто фактически проживает. И сразу мне на телефон. Понял?

— Так точно. Сейчас и начну, чего тянуть, — вздохнул участковый, возвращая фотографию капитану.

Морозов остался во дворе, наблюдая, как широкая спина участкового исчезает в темном проеме подъезда. Дверь за ним хлопнула, и капитан достал очередную сигарету, но прикуривать пока не стал. Он чувствовал азарт охотника. Хотелось верить, что ребята не ошиблись, что старик остался в подъезде, и он, Морозов, его найдет.

Тем временем старший лейтенант Зихарев начал свою работу. В подъезде вкусно пахло жареной картошкой с лучком, и участковый вздохнул — обед явно откладывался до ужина.

Зихарев подошел к первой двери на площадке второго этажа и нажал кнопку звонка.

За дверью послышалось шарканье, потом щелкнул замок, и на пороге возникла старушка в цветастом халате, с бигуди на голове, похожими на антенны связи с космосом. Она посмотрела на милиционера поверх очков с толстыми линзами.

— Чего надо, милок? — спросила она скрипучим голосом.

— Участковый, гражданочка. Проверяем соблюдение правил прописки, — заученно отбарабанил Степан Ильич, стараясь заглянуть через плечо старушки вглубь квартиры. — Посторонние проживают?

— Какие еще посторонние? — возмутилась бабка. — У меня только кот Васька проживает, да и тот без прописки, потому что паспорт в паспортном столе не выдали! А ты, ирод, лучше бы хулиганов в третьем подъезде ловил, чем честных пенсионерок пугать!

Васькой в квартире действительно пахло.

— Проверим и хулиганов, — примирительно буркнул Зихарев. — А мужчину хромого не видели? Седой такой, приличный с виду.

Старушка прищурилась, и Зихарев понял, что сейчас начнется долгий рассказ. В таких делах главное — терпение.

— Хромого? — переспросила она. — Был тут один… На прошлой неделе. Я как раз мусор выносила. Идет, значит, прихрамывает. Я думала, это электрик или сантехник из ЖЭКа. С сумкой такой, как для инструмента, в спецовке. Лифт не ждал, пошел по лестнице.

— А к кому он зашел? — насторожился участковый, чувствуя, что, возможно, сразу попал в точку. Прихрамывающий старик не поехал на лифте, а пошел пешком. Опыт подсказывал Зихареву, что старик не поднялся выше второго этажа. Максимум, до третьего.

— Да откуда я знаю! Пошел себе и пошел. Может, розетку кому чинил, или лампы в подъезде проверял. На моего мужа покойного чем-то похож, а Коля у меня монтером работал.

Зихарев попрощался с бдительной старухой и двинулся к следующей двери, за которой кто-то громко слушал Высоцкого.

Но на втором этаже никого постороннего не было. На третьем тоже, к сожалению участкового, которого невероятный запах жареной картошки встретил в одной из квартир третьего этажа. Зихарев методично обходил этаж за этажом, выслушивая жалобы на текущие краны, шумных соседей и лай собаки в квартире сверху по ночам. Люди реагировали по-разному: кто-то удивлялся, кто-то с любопытством разглядывал его, а кто-то равнодушно совал паспорт. Но следов чужака больше не попадалось. Никто не видел незнакомого старика. С каждым этажом ноги участкового гудели всё сильнее, а уверенность в успехе таяла.

На восьмом этаже ему открыл дверь лысеющий мужчина в майке-алкоголичке, от которого разило перегаром так, что можно было закусывать воздухом.

— Участковый, — устало представился Зихарев. — Кто в квартире находится?

— Я нахожусь! — гордо заявил мужик, пытаясь сфокусировать взгляд на погонах. — И моя законная супруга… где-то там. А вы с какой целью интересуетесь? Мы, между прочим, трудовой народ!

— Хромого видели? — перебил его поток сознания участковый.

— Кого? Хромого? — мужик задумался, морща лоб. — Серега Хромой? Так он в тюрьме сидит. Или вы про Кольку, которому на заводе ногу отдавило? Так он не здесь живет, он в общежитии…

Зихарев махнул рукой и пошел дальше. Безнадега. Но служба есть служба. Оставалось еще два этажа.

На улице уже начинало темнеть, когда Зихарев, злой и голодный, добрался до последней квартиры. Никаких следов. Никаких зацепок. Только исписанный блокнот с жалобами жильцов, которые теперь придется разгребать ему же. Он распахнул окно на лестнице, закурил и посмотрел вниз, во двор, где уже зажглись фонари.

Нужно позвонить комитетчику, тот ждал результата. А результата не было. Человек просто растворился в бетоне этой панельной коробки. Зихарев сплюнул вниз и поправил фуражку. Значит, плохо искал. На завтра осталось проверить несколько квартир, жильцов в которых он не застал сегодня.

***

Сознание возвращалось рывками, словно кто-то неопытный пытался запустить мощный двигатель на просаженной линии. Сначала появился звук — назойливый, пищащий, будто в ухе застрял комар-мутант размером с воробья. Затем пришла боль. Она не просто болела, она хозяйничала в моей голове, как пьяный электрик в щитовой: дергала за оголенные нервы, устраивала короткие замыкания в затылке и разливалась тяжелым, свинцовым гулом по всему черепу. Казалось, что черепная коробка стала тесной, и мозг отчаянно пытался найти выход наружу через уши.

Темнота.

Я попытался открыть глаза, но веки казались чугунными люками. Сквозь ресницы пробивался мутный, грязно-желтый свет, который тут же полоснул по зрачкам острой бритвой. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, хриплым, словно карканье старой вороны, наглотавшейся пыли. Во рту было сухо, как в Регистане в полдень, а язык напоминал кусок наждачной бумаги номер сорок.

— Очнулся, что ли? — произнес женский голос где-то рядом. Тон был деловитый, без особого сочувствия, так говорят о закипевшем чайнике, который наконец-то свистнул.

Я сделал вторую попытку поднять веки. На этот раз получилось чуть лучше. Мир вокруг плавал, двоился и раскачивался. Надо мной нависал потолок, выкрашенный белой краской, которая местами облупилась, напоминая карту какого-то неведомого архипелага. В углу зловеще гудела лампа дневного света, одна из трубок которой нервно моргала, намекая на скорую кончину стартера. Этот мигающий ритм отдавался в висках новыми вспышками боли.

Повернув голову, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило спазмом, хотя в нем, судя по ощущениям, было пусто. Я лежал на кровати, которая ощутимо провисала под моей тяжестью. Пахло немного хлоркой и тем специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом казенного дома.

— Эй, мужчина, слышите меня? — Женщина лет сорока в белом халате и белой же шапочке склонилась надо мной. Лицо у нее было усталое, с темными кругами под глазами, но глаза смотрели внимательно.

— Слышу… — прохрипел я. Слова давались с трудом, словно я разучился управлять речевым аппаратом. — Где я?

— В больнице вы, где же еще, — хмыкнула медсестра, поправляя капельницу, которую я только сейчас заметил. Игла торчала в вене на сгибе локтя, и прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою кровь. — Лежите тихо, не дергайтесь. Сейчас врача позову.

Ничего себе, сходил за коньячком!

Медсестра вышла, шоркая босоножками по полу, и я остался один на один со своей болью и паникой. Попытался пошевелить руками и ногами. Вроде работают. Но правая нога, моя вечная проблема, ныла сильнее обычного, видимо, при падении я её неудачно подвернул. Я осторожно ощупал голову. Бинты. Плотная, тугая повязка, пропитанная чем-то засохшим. Щека тоже саднила. Красота, Константин Александрович. Теперь ты выглядишь ровно так, как себя чувствуешь — как битый жизнью пес.

Дверь снова открылась, впуская в палату мужчину лет пятидесяти. Высокий, сутулый, в очках с толстой оправой. Халат на нем сидел хорошо, из нагрудного кармана торчали дужки фонендоскопа и пара шариковых ручек/

— Ну-с, голубчик, — произнес он басом, подходя к кровати и доставая из кармана маленький фонарик. — Решили вернуться в наш бренный мир? Это похвально. Давайте-ка посмотрим на зрачки.

Он бесцеремонно оттянул мне веко и посветил прямо в глаз. Боль вспыхнула с новой силой, я зашипел сквозь зубы.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — буркнул врач, переходя ко второму глазу. — Сотрясение тяжелое, ушиб головного мозга. Рассечение кожи на затылке.

Он убрал фонарик и посмотрел на меня поверх очков. Затем посчитал пульс, взяв меня за левое запястье.

— Следите за пальцем, — он начал водить перед моим лицом указательным пальцем. Я попытался, и к горлу немедленно подкатил ком тошноты.

— Так, реакция есть, хоть и заторможенная, — констатировал он. — Тошнит?

— Угу, — промычал я.

— Это нормально. Голова кружится?

— Да.

— Тоже ожидаемо. — Врач присел на край стула, стоявшего у кровати, и достал из кармана блокнот. — А теперь давайте о главном. Вас доставили к нам вчера. Документов при вас не было. Денег тоже. Вас нашли в проходном дворе местные жители, вызвали «Скорую». Имя, фамилия, отчество? Год рождения? Место работы?

Я на несколько секунд притих, пытаясь просчитать ситуацию явно травмированным мозгом.

Придется врать. Но врать аккуратно, чтобы не запутаться. Лучшая ложь — та, которая на девяносто процентов правда.

— Я… — начал я и запнулся, изображая мучительное вспоминание. — Я не… не уверен. Голова гудит, словно трансформатор под нагрузкой.

Врач кивнул, что-то черкнул в блокноте.

— Какой сейчас год, день, помните?

— Нет, — выдохнул я, пытаясь казаться ничего не понимающим растерянным человеком, сильно стукнутым по башке. Что, в общем-то, было правдой больше чем наполовину. — Не помню…

— А работаете кем? Откуда вы?

— Электрик я, — это вырвалось автоматически. Профессиональная деформация, ее ломом не выбьешь. — Шестой разряд. Всю жизнь с проводами.

— Электрик — это хорошо, — одобрил врач. — А где работаете?

— На пенсии я, — вздохнул я, прикрывая глаза. — Не работаю. Так, шабашу иногда по мелочи. Розетку починить. Проводку поменять.

— Имя? — настойчиво повторил врач.

— Константин… — выдавил я. Имя менять не стал, на имя реакция подсознательная, во сне отзовешься. А вот фамилию… — Не помню. Вертится на языке, а поймать не могу. Вроде на «П»… Или на «С»… Тошнит меня, доктор.

Я немного приоткрыл глаза и посмотрел на него с максимально растерянным видом. Врач внимательно изучал мое лицо.

— Ладно, Константин, — он захлопнул блокнот. — Не насилуйте мозг. Память — штука капризная, после такой встряски может и погулять выйти. Вернется. Главное сейчас — покой. Лежать, не вставать, резких движений не делать. Утка под кроватью. Вставать категорически запрещено! Попытаетесь встать — можете навсегда остаться лежачим! Это понятно?

— Понятно, — прохрипел я. — Буду лежать.

Он встал, оправил халат.

— А это… вещи мои? — спросил я тихо. — Одежда?

— В камере хранения, опись составлена, — отмахнулся он. — Только там и хранить-то особо нечего. Куртка грязная, джинсы в крови. Кто вас так отделал, помните?

— Ничего не помню, — почти прошептал я. — А водички можно мне?

— Пока не нужно вам водички. Потерпите пару часиков, мы вам лекарство докапаем, полегче станет с жаждой. А потом сестричка вам поможет немножечко попить. Угроза отека мозга — вещь неприятная, много жидкости не стоит принимать.

Он направился к выходу, но в дверях столкнулся с кем-то, кто пытался войти. Я скосил глаза. За плечом врача маячила фигура в темном костюме.

— Товарищ доктор, разрешите? — голос был молодой, напористый. — Мне опросить потерпевшего нужно.

Сердце пропустило удар. Только милиции мне сейчас не хватало. Если начнут пальчики катать или фото в картотеку… Точно, откатают пальчики, и фото сделают. Будут личность устанавливать. Хотя, стоп. Моих пальчиков в базе 1981 года нет. Я не привлекался, отпечатки пальцев никто у меня в 1981-м не снимал, моего фото в возрасте шестидесяти лет ни в какой картотеке здесь быть не может. ДНК-анализа еще нет. Так что получат отпечатки неизвестного, если, конечно, я-молодой не попаду в картотеку. А если попаду — наука сломает себе голову, как у двух разных людей могут быть одинаковые отпечатки пальцев.

Врач, к моему удивлению и облегчению, встал в дверном проеме, как скала, перекрывая вход.

— Куда? — спокойно сказал он. — Вы в своем уме, товарищ следователь? У человека тяжелая черепно-мозговая травма. Он только что в сознание пришел, лыка не вяжет, имена путает. Какой опрос? Вы хотите, чтобы он у меня тут инсульт получил?

— Да мне только пару вопросов… — попытался оправдаться человек, но уверенности в его голосе поубавилось.

— Никаких пока вопросов! — отрезал врач. — Когда состояние стабилизируется, тогда и придете. А сейчас — кругом марш. Следователь пытается нарушить лечебный режим? Хотите рапорт на работу?

— Ну чего вы сразу, Эдуард Витальевич… — пробурчал голос из коридора. — Понял я, ухожу. Завтра зайду.

— Не раньше, чем через неделю! — буркнул врач и захлопнул дверь перед носом стража порядка. Постоял секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и обернулся ко мне.

— Спите, Константин. Сон — лучшее лекарство. А память… память, глядишь, и вернется.

Врач вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием лампы на потолке и храпом соседа за ширмой, которого я до этого не замечал.

Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует боль в висках. Ситуация — дрянь, конечно. Я в Куйбышеве, с травмой мозга. Лекарства тут, конечно… советские. Вставать нельзя. И я понимал, что вставать мне пока действительно не стоит, врач не шутил.

Но самое паршивое — это ощущение собственного бессилия. Я привык решать проблемы. Замыкание? Найти и устранить. Обрыв? Срастить. А здесь… Здесь схема погорела капитально, и у меня нет ни схемы, ни инструментов, ни даже изоленты. Только гудящая голова и вера в советскую медицину. Но я жив. Голову не проломили окончательно — уже плюс. Любое мое действие теперь нужно обдумать, а то надавлю бабочек…

В животе снова заурчало, напоминая о пропущенных обедах и ужинах. Интересно, чем тут кормят?

«Лежи, Костя, — сказал я сам себе мысленно. — Набирайся сил. Здесь тебе ничего не грозит. Установить твою личность невозможно. Преступлений ты не совершал. Нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы мозги встали на место и ноги перестали дрожать. А там… там придумаем, как найти окно. Ты всегда найдешь выход».

Я успокоился и провалился в сон без сновидений.