Окно в Союз

Глава 20

Месяц полетел, как искра при коротком замыкании — ярко, быстро и с запахом паленой изоляции. Август в этом году начал заглядывать в сентябрь как-то рановато: в некоторые дни с утра морось висела в воздухе, как пыльная занавеска, асфальт блестел жирно, а в моей каморке понемногу стало пахнуть сырой штукатуркой.

Общежитие УВД оказалось настоящим заповедником электротехнического бардака. Я начал с третьего этажа. Вскрыв первый же распределительный щит, я присвистнул. Это была не проводка, это была бомба замедленного действия, тикающая в такт перепадам напряжения.

М-да. Будем лечить.

И, надо сказать, работы тут было — конь не валялся. Проводка в здании была ровесницей самого здания, то есть из шестидесятых. Алюминиевая, с потрескавшейся изоляцией, скрученная кое-как и замотанная даже не легендарной синей изолентой, а черной, тканевой, которая от времени превратилась в липкую грязную тряпку. Тканевая изолента была сделана из хэбэшки, пропитанной какой-то резиной. Я мог себе представить логику тех, кто использовал ее здесь для изоляции скруток — тканевая при нагреве не плавилась, но это было ее единственное достоинство. Потому что она обугливалась и очень пачкала руки, которые потом немилосердно воняли. Некоторые распределительные коробки были даже затянуты изнутри паутиной, а в главном щитке на первом этаже творился такой хаос, что я диву давался, как они тут все до сих пор не сгорели к чертовой матери. Настоящая пороховая бочка.

Хорошо, что в общежитии не было мышей и тараканов. Очень повезло всем, я считаю.

Первую неделю я просто ходил и составлял план действий, попутно меняя самые опасные участки. Местные обитатели — молодые лейтенанты, суровые старшие лейтенанты, их жены и разнообразные дети — поначалу смотрели на меня с подозрением. Но когда в их комнатах перестали мигать лампочки и выбивать пробки от включенного утюга, отношение стало меняться. Когда они поняли, что новый электрик не пьет запойно, не ворует казенные лампочки и реально чинит то, что не работало годами, лед растаял. Со мной стали здороваться за руку. Кто-то просил починить настольную лампу, кто-то — магнитофон «Весна». Я никому не отказывал. Когда в благодарность предлагали сто грамм — вежливо отказывался. Когда совали рубль — брал.

Жизнь вошла в колею.

— Александрович, глянь, а? — очень младший лейтенант, почти пацан по моим меркам, Серега Гусев, притащил мне кассетный магнитофон «Электроника-302». — Перестал от батареек работать, зараза.

Через полчаса магнитофон заработал, а Серега сунул мне рубль, отказываться от которого я не стал. Слух пошел по общежитию, и мне потащили всё: от детских игрушек на батарейках до магнитофонов. Я разбирался и чинил. Если не хватало каких деталей — давал список хозяину магнитофона или фена, например, и он через несколько дней приносил требуемое. Казалось, советская милиция может достать все, если у нее есть личный интерес. Откуда это все бралось я не знал, да и знать не хотел.

Но это относилось к личным, так сказать, потребностями. А вот для ремонта проводки и замены полуживых выключателей и розеток материалов очень не хватало, пришлось обратиться к завхозу. Список моих требований занял два тетрадных листа, и завхоз сначала рыкнул, что я слишком многого требую. Я пожал плечами, пошел к коменданту и притащил его в цоколь, к вводу в здание. Когда я показал Свиридову оплавленную изоляцию в щитке на четвертом этаже и горячий жучок из трехкопеечной монеты вместо давно отсутствующего автомата, майор побледнел. Сгореть заживо вместе с частью личного состава городской милиции в его планы явно не входило, а как запросто это может случиться, я ему объяснил в красках. И снабжение заработало. Через три дня мне выдали нормальные автоматические выключатели и розетки с подрозетниками — черные, карболитовые, страшненькие на вид, но надежные, как автомат Калашникова.

Руки быстро вспомнили моторику. Зачистка жилы ножом — одно движение, скрутка пассатижами — два, изоляция — три. Работал я методично, этаж за этажом.

Сначала пятый. Там жили семейные. Это отдельная песня. Коридор вечно заставлен колясками, велосипедами и ящиками с картошкой. Проводка здесь страдала больше всего: утюги, электроплитки в комнатах (что категорически запрещено, но кого это волнует?), кипятильники. Алюминиевая «лапша» под штукатуркой от такой нагрузки ожидаемо крошилась. Приходилось перетягивать целые участки, штробить стены, матерясь про себя и стараясь не разбудить чьих-нибудь детей.

Кстати, о детях и их родителях. Местная публика, поначалу косившаяся на меня как на засланного шпиона, быстро сменила гнев на милость. Электрик в общежитии — фигура значимая. От меня зависело, будет ли работать телевизор во время «Семнадцати мгновений весны», и закипит ли чайник утром перед службой.

— Константин Александрович, голубчик! — перехватила меня как-то в коридоре жена старлея со второго этажа, пышная женщина в цветастом халате. — У нас розетка в комнате искрит, страшно подойти. А Валерка мой говорит: «Не лезь, током убьет», а сам на дежурстве сутками.

— Посмотрим, — кивнул я, поправляя сумку с инструментом. — Раз искрит, значит, контакт плохой. Электричество — наука о контактах. Есть контакт — есть свет, нет контакта — нет света, плохой контакт — это пожар.

Зашел, глянул, разобрал, подтянул провисшие провода, зачистил, поставил новую розетку. Заняло десять минут. А благодарности было столько! Намаялась, три розетки в комнате, а одна не работала. Неприятно. Вечером Валерка, такой же крепкий боровичок, как и его жена, занес мне в каптерку вяленого леща. Ведь не поленился же!

— Спасибо, отец, — сказал он, пожимая мне руку своей ручищей. — А то Люська мне всю плешь проела с этой розеткой. Ты заходи, если что. У нас спирт есть. Милицейский! Тьфу! Медицинский!

— На работе ни-ни, — отрезал я привычно. — А за рыбу спасибо! С «Жигулевским» пойдет на выходных.

В один из дней, когда я проверял щиток внешнего освещения козырька, кто-то подошел сзади и негромко кашлянул, привлекая внимание. Я обернулся. В коридоре стоял молодой мужик в майке и трениках с отвисшими коленями. В правой руке он держал утюг. На отлете держал, с какой-то опаской.

— Что с утюгом? — в лоб спросил я.

Лейтенант грустно посмотрел на свой прибор.

— Да вот, включил, искрануло, и привет. Форму гладить надо, завтра смотр, а он сдох. Посмотрите?

— Тащи в каптерку через полчаса, — кивнул я. — Сначала тут разберусь, чтобы этаж не обесточить. Звать-то как?

— Володя. То есть, Владимир. Владимир Скворцов. Оперуполномоченный.

— Константин Александрович. Электрических дел мастер.

Так я и обрастал потихоньку знакомствами. Милиционеры — народ специфический, недоверчивый, профессиональная деформация сказывается. Но они ценят конкретику. Я не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто делал так, чтобы свет горел, а выключатели щелкали. И они меня приняли. В курилке у крыльца я понемногу становился «своим».

В курилке разговоры были простые: про начальство, про показатели, про то, где достать дефицит, про футбол. Я слушал, кивал, иногда вставлял пару слов. Старался не умничать и не спалиться с каким-нибудь словечком из Самары. Моя легенда про потерю памяти работала. «Не помню» — универсальный ответ на любой неудобный вопрос. Откуда такой шрам? Не помню. Где так научился в электрическом деле разбираться? Да вроде на большом заводе раньше работал, руки сами помнят.

В среду, когда я заканчивал возиться с освещением в душевой на первом этаже, ко мне подошел капитан с густыми брежневскими бровями. Фамилия его была Соловьев, работал он вроде бы в ОБХСС.

— Самарский, — прогудел он. — Слышал, ты чайники электрические воскрешаешь?

— Бывает, — отозвался я, не слезая со стремянки. — Можем, практикуем. Смотря какой диагноз. Если ТЭН сгорел — медицина бессильна, запчастей нет. Ну разве что достанете где-нибудь, тогда и его поменяю. А если контакты или термореле — можно поглядеть.

— Глянь, будь другом. Жене он нравится, польский, красивый, зараза, а греть перестал. Обидно!

— Заносите вечером, товарищ капитан. Вскрытие покажет.

— Добро. Слушай, а ты правда ничего не помнишь? Ну, кто ты, откуда?

Я замер на секунду, потом аккуратно затянул винт на клемме патрона.

— Как отрезало, товарищ капитан. Помню, как фазу искать, помню закон Ома. А как звали первую любовь или где школу заканчивал — черный экран. Врачи говорят, может, вернется, а может, и нет.

— Удобная позиция. Чистый лист. Можно жизнь заново начать. Многие бы дорого дали за такую возможность, Самарский. Не профукай.

Он ушел, оставив после себя запах табака и странное послевкусие от разговора. Они все меня проверяли. По-своему, ненавязчиво, но постоянно.

Комендант почти каждый день подходил ко мне, здоровался и молча смотрел, как я работаю. Пару раз попросил объяснить, что и зачем я делаю. Я объяснил, показал, дал потрогать еще теплые контакты, и он проникся. Он был из тех мужиков, что уважают дело, сделанное на совесть.

— Ты это, Константин, как, не вспомнил чего? — спросил он как-то в курилке, выпуская клуб дыма.

— Пробовал, Петр Семенович. Пусто. Как будто стерли все. Только руки работу помнят, — я кивнул на пробник, торчащий из нагрудного кармана спецовки. — Вспоминаю, вроде, что был женат, да лет десять как разошлись мы. Да как понять, было ли это, чему верить? Вдруг, и не было — а в кино видел или в книжке читал?

Майор сочувственно кивнул и больше не лез с расспросами. Он вообще был мужик с пониманием, хоть и суров до невозможности. В курилке о нем говорили вполголоса и с уважением.

А еще по ночам я подходил к окну. К любому. В своей каморке, в коридоре, в душевой. Окна запотевали от дыхания, и я то и дело протирал рукавом стекло, проверяя — вдруг опять дрогнет то золотистое свечение. Я смотрел на стекло, пытаясь поймать то самое ощущение, тот сдвиг реальности, который открывал проход в 2025 год. Я ждал свечения, ждал вибрации воздуха. Я ждал шанса.

Ничего. Даже намека не было.

И я снова упорно пробовал каждую ночь, когда общежитие засыпало. Опять в своей каморке, опять в туалете на этаже, даже на выходе из общежития один раз рискнул. Я подходил к окну, всматривался в мутное стекло, мысленно тянул, приказывал. Ничего. Абсолютно. Никакого свечения, никаких намеков на переход. Словно эту способность у меня отобрали вместе с документами и бутылками коньяка.

Но паниковать было не в моих правилах. Спокойно, Константин.

Окна оставались просто окнами. Грязными, пыльными, с потрескавшейся замазкой, но абсолютно непроницаемыми для путешествий во времени. За ними шумел Куйбышев 1981 года. Ездили «ПАЗики» и троллейбусы «ЗиУ-682», появились пионеры в красных галстуках (видимо, готовили какие-то городские мероприятия к 1 сентября), на тополях уже появились жёлтые пятна, и ветер нёс редкие сухие листья. Конец августа, лето уже выдыхалось. Мой мир, мой двадцать первый век был где-то там, за невидимой стеной, и я не мог до него достучаться.

Поначалу это бесило. Я стоял перед стеклом, уперевшись лбом в холодную поверхность, и шептал: «Ну давай же, зараза, ну откройся». Я злился на судьбу, на удар током, на этот чертов портал, который работал по каким-то своим, неведомым мне правилам. Может, травма головы что-то перемкнула в моем мозгу? Может, «батарейка» села? Или Вселенная просто решила, что с меня хватит прыжков, и заперла дверь на ключ? Так сказать, правила поменялись не в мою пользу.

После ужина я потихоньку отрабатывал заявки Тамары Павловны. За следующую неделю я привел всё в кухне в божеский вид: перебрал контакторы электроплит, заменил подгоревшие галетники, вычистил многолетнюю гарь и восстановил изоляцию ТЭНов в обоих котлах.

Завстоловой вела себя очень ровно и доброжелательно, но к разговорам о моем или ее прошлом мы больше не возвращались. Как будто решили, что эта тема под напряжением, и трогать ее лишний раз не стоит — к последствиям здесь никто не готов. Ситуация не то чтобы подвисла… хотя да, нет смысла себе врать — я все еще чего-то ждал, было чувство какой-то неопределенности в наших отношениях.

Зато пирожками поварихи меня после ужина кормили до отвала.

К концу второй недели раздражение сменилась глухим спокойствием. Я электрик. Если цепь разорвана и восстановить ее нельзя, нужно тянуть новую линию. Моя новая линия — это здесь. В 1981 году. У меня есть крыша над головой, есть работа, есть руки. Я жив, в конце концов!

Постепенно я втянулся в ритм. Подъем в семь, зарядка (сустав на ноге ныл к дождю, но терпеть можно), завтрак в столовой и работа. Война против энтропии в электросетях общежития.

А потом я добрался до святая святых — ВРУ, вводно-распределительного устройства в подвале. Это было сердце здания. И выглядело оно так, будто пережило инфаркт. Рубильники окислены, шины почернели, изоляторы в пыли веков. Я потратил там три дня, с перерывами. Каждый раз приходилось на час отключать общежитие от магистрали по секциям. Каждый день — другую. Когда я вывесил первое объявление об отключении, некоторые начали возмущаться, но Свиридов загляну в курилку, показал кулак, и недовольные притихли.

Я отдраил контакты до блеска, подтянул все болтовые соединения, заменил сгоревшие плавкие вставки на калиброванные. Когда я закончил и снова включил главный рубильник, здание даже гудеть стало иначе. Ровно, уверенно, басовито. Свет в коридорах перестал подмигивать при каждом включении холодильника.

— Ну ты даешь, Константин, — уважительно покачал головой завхоз, спускаясь ко мне в подвал с фонариком. — Тут до тебя никто лет десять не лазил. Боялись. Предыдущий электрик крестился, прежде чем сюда зайти. У нас тут до тебя три электрика сменилось за три года, и все только руками разводили, мол, старье, ничего не сделаешь.

Мы с ним давно перешли на «ты». Как говорится, хорошая драка может привести к дружбе. Эпоха «драк» у нас закончилась, когда завхоз поверил в меня, как в специалиста.

— Техника ласку любит, Петрович, — я вытер руки ветошью, оставляя на тряпке черные масляные следы. — И чистоту. Грязь — это сопротивление, сопротивление — это нагрев, нагрев — это авария. Физика!

Но инструментов и материалов, к которым я привык за свою жизнь и с помощью которых можно было делать работу намного легче и быстрее — тех же кабельных ножниц, инструмента для снятия изоляции, термоусадки, разъемов, наконечников, стяжек и гильз — в 1981-м не было.

А очень хотелось!

В конце второй недели, 29-го августа, в пятницу вечером Свиридов вызвал меня к себе. Молча достал из ящика стола три красные десятирублевки и пододвинул ко мне.

— Это тебе, Александрович, аванс за ударный труд, — буркнул майор, глядя куда-то в сторону. — Официально ты у нас пока не числишься, так что считай это материальной помощью. Расписку писать не надо. Потрать с умом.

Деньги были солидные — четверть хорошей зарплаты. В субботу я решил устроить «рейд» по магазинам, надеясь, что мой опыт позволит найти в советском дефиците хоть что-то стоящее. Сначала заглянул в «Электротовары» на Ленинградской. Потом доехал на трамвае до «Тысячи мелочей» на Кирова. Я смотрел на прилавки, и чувствовал себя инопланетянином, ищущим запчасти для летающей тарелки.

Тщетно. Полки были забиты тяжелыми паяльниками, которыми только ведра лудить, дубовыми пассатижами с вечно сползающими ручками и огромными отвертками, изолированными бакелитом. Никаких тебе ступенчатых сверл, компактных мультиметров или нормальных обжимок. Весь инструмент был неудобным, тяжелым, грубым и требующим физической силы. Так ничего из инструмента не купив, я взял две бутылочки «Жигулевского» с намерением употребить их по подаренного леща, и отправился обратно.

С Волги тянуло холодом. На остановке подошла «тройка», старый добрый троллейбус «ЗиУ-682». Я запрыгнул на заднюю площадку, двери с шипением захлопнулись. Машина тронулась, и я, теряя равновесие, машинально схватился за холодный металлический поручень — мокрый, скользкий от конденсата.

Тряхнуло так, что в глазах потемнело. Злой, жалящий разряд прошил руку до самого плеча, ударил в правую ногу. Пахнуло озоном и мокрым железом. «Хорошо, что не через сердце», — подумал я, с трудом удержавшись от крепкого словца. Сердце, тем не менее, на пару секунд сбилось с ритма, В мутном стекле троллейбусного окна, покрытом каплями дождя, на мгновение дрогнуло, зародившись из ниоткуда, знакомое золотистое свечение — словно кто-то включил на мгновение лампу в другом мире.

Дрогнуло и робко затрепетало, как огонек свечи.

— Э, отец, ты чего? — парень в кепке, стоявший рядом, испуганно отшатнулся. — Тебя что, током долбануло?

Я тряхнул занемевшей кистью, чувствуя, как в пальцах покалывают тысячи иголок. Свечение в окне исчезло так же внезапно, как и появилось.

— Утечка на корпус, — хрипло выдавил я, стараясь не касаться металла. — Заземление у вас ни к черту, ребята.

— Слышь, шеф! — крикнул кто-то в сторону кабины. — У тебя машина током дерется! Человека чуть не пришибло!

Тёплый дождь постукивал по крыше, асфальт блестел и парил. Троллейбус затормозил у сквера. Водитель приоткрыл дверцу кабины и, не оборачиваясь, гаркнул на весь салон:

— Ну дерется, и че? Дождь на улице, сырость! Не держитесь за железо, за ремешки хватайтесь!

Двери с грохотом захлопнулись. Я стоял, прижимая гудящую руку к груди, и смотрел в окно, авоська с пивом болталась в левой руке.

Очень интересно.