Окно в Союз

Глава 9

— Огоньком не угостите? — спросил он прежде, чем я успел сделать выбор «бей или беги». — Спички кончились. — Он потряс пустым коробком, который держал в правой руке.

— Конечно, — я передал ему свой коробок. — Возьмите несколько.

Милиционер достал сигарету из пачки с надписью «Столичные», чиркнул спичкой и глубоко затянулся, выпуская облако дыма. — Благодарю. А то замотался по службе, забыл купить.

Он переложил несколько штук из моего коробка в свой и вернул мне спички, снял фуражку и сунул ее в левую подмышку. — Повышали культурный уровень, или по работе?

— Да и так, и так, пожалуй — кивнул я, затягиваясь своей «Явой». — А вы сюда по службе или тоже… культурный уровень? Я там был, вроде никаких нарушений общественного порядка не наблюдается в библиотеке. С такими-то строгими библиотекаршами не забалуешь, — улыбнулся я, устанавливая контакт.

Мы оба посмеялись, и я совершенно успокоился.

В самом деле, чего мне его бояться? Он видел меня в маске, закрывающей лицо, в белом халате, в совершенно другом районе города несколько дней назад. А сейчас перед ним стоял седовласый, прилично одетый человек, возможно из числа ИТР. Даже скорее всего — из числа ИТР. Ничего общего. Разве что он мой голос запомнил… да нет, никаких оснований для тревоги.

— Да я, можно сказать, и по работе, и для повышения образования.

Я молчал, изображая лишь вежливый интерес. Пусть говорит.

— Не люблю бумажную работу, — пожаловался он, скорее самому себе, чем мне. — Но тут решил немного поинтересоваться нашей медициной, этой, как ее… — он задумался, явно вспоминая что-то, — фармацевтикой!

— Удивительно, — поощрил я его к дальнейшему рассказу. — В жизни бы не подумал, что у нас милиция медициной тоже занимается. А врачи как же?

— Да у нас тут случай необычный был. В моем районе завелся какой-то то ли мошенник, то ли частно практикующий врач. В общем, под видом врача из неотложки к старушке втерся. Представляете? Что-то ей вколол и деру дал. Я его чуть не сцапал, да он шустрый оказался, как таракан.

— И как старушка? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вот это самое интересное! — оживился милиционер. — Настоящие врачи приехали, думали — все, конец бабке. А она дышит! Ровненько так, как будто и не задыхалась минуту назад. Они ее в больницу, обследовали. Говорят, состояние стабилизировалось. Подобрали ей лечение, теперь на поправку пойдет. Чудеса, да и только. Видать, этот мошенник ей не снотворное вколол, а что-то по делу.

— Бывает же, — протянул я, стряхивая пепел. Снежинка внутри уже окончательно растаяла. Значит, не зря я все это затеял. Значит, все сработало.

— Не то слово. Лекарства его эти чудные на экспертизу отправили, он ей там оставил таблеток каких-то. В Москве разбираться будут, что за химия такая. А то и контрабанда. Вот я себе пару названий выписал, хочу в библиотеке поискать, что это за лекарства, интересно. Дело-то забрали сразу туда, — он неопределенно ткнул пальцем куда-то вбок и вверх, — контрабанда да медицина не мои вопросы. Ничего, эксперты разберутся, — уверенно закончил он, бросив окурок в урну. — Наука у нас на высоте. Да и старушка заявление писать на него отказалось, помог, говорит, ничего не украл, Ладно, товарищ, спасибо за огонек. Пойду я, тоже приобщусь к науке.

Мы кивнул друг другу, и он неторопливо зашагал в библиотеку. Я остался один. Настроение моё улучшалось с каждой минутой. Я докурил сигарету до самого фильтра, обжигая пальцы. Все прошло почти по плану. Никогда не бывает идеально. Главное, что система в целом работает и оборудование запустилось, а мелкие косяки можно исправить по ходу дела. Лекарства на экспертизе — это, конечно, нехорошо, но ожидаемо в этой ситуации. Пусть изучают. Блистеры и капсулы я без коробочек оставил, срок годности, выдавленный на них, отрезал ножницами еще в Самаре. Главное — Софья Львовна жива.

Я спустился с крыльца и пошел куда глаза глядят, просто шагая по улицам Куйбышева. Город моей юности. Вот булочная, откуда всегда пахло свежим хлебом, и мы с пацанами покупали горячие рогалики по пять копеек. А вот за этим углом была наша «штаб-квартира» — пара скамеек, скрытых густыми кустами акации. Здесь мы спорили о мотоциклах, слушали на кассетнике «Машину времени» и строили планы на жизнь. Планы, которые потом перечеркнула война. Я прошел мимо двора, где жила Лена. Тот самый двор, где я недавно сидел на скамейке, как призрак из будущего, и смотрел на самого себя — злого, обиженного и глупого пацана. Сердце неприятно сжалось.

Воспоминания — странная штука. Иногда они греют, как старый свитер, а иногда режут без ножа. Я брел по городу, и он говорил со мной. Вот здесь мы впервые поцеловались с Леной. А отсюда мы уезжали на вокзал, отправляясь в армию. Город не изменился. Он был все тем же, только я стал другим. Старым, хромым, со шрамом на лице и с грузом знаний, который здесь, в 1981, мог принести пользу людям. Я смотрел на витрины магазинов, на афиши кинотеатров, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовал себя немножко чужим. Гость из прошлого. Наблюдатель. Турист. Кто угодно, но не тот Костя Плотников, который когда-то жил на этих улицах. Я думал по-другому, я отвык от этой небогатой, неброской жизни. От этих людей, от этих транспарантов, от этого обращения «товарищ».

На глаза попался табачный киоск. За стеклом виднелись знакомые пачки: «Прима», «Беломор», «Космос» и, конечно, «Ява» в мягкой упаковке. Я вспомнил, что эта марка у нас производилась только на двух фабриках, собственно на «Яве» и на «Дукате». Несмотря на стандартизаци, вкус у отличался.

— У вас «Ява» «явская»? — спросил я у продавщицы, которую мой вопрос совершенно не удивил.

— Да, сказала она, — «Явская». Будете брать?

— Мне блок, пожалуйста, — сказал я, протягивая деньги.

Она молча взяла купюры и протянула мне запечатанный в целлофан блок из десяти пачек. Он был приятно тяжелым. Я сунул его во внутренний карман пиджака, туда, где еще недавно лежали бумаги из будущего. Теперь там было прошлое. Или настоящее, ароматное, с горьковатым привкусом табака и воспоминаний. Отвезу своим старикам в две тысячи двадцать пятый. Сереге, Михалычу. Тем, кто еще остался. Пусть вспомнят молодость. Пусть хоть на минуту вернутся сюда, в этот залитый солнцем майский день, когда деревья были большими, а все мы еще были живы.

Я постоял еще немного, глядя на город. Пора было возвращаться в Самару.

Мысленно я уже был там, в своей самарской квартире, за экраном ноутбука. Оставалось только проложить мост. Я прошел по Шостаковича до института культуры, удачно поймал такси и направился к своему дому. Полчаса, которые заняла дорога, водитель горячо убеждал меня, что начавшийся в марте чемпионат СССР по футболу выиграет ЦСКА. Я для вида назвался болельщиком краснодарской «Кубани» и узнал все о шансах «своей команды» ип о том, что кубанский нападающий Плошник никто против армейского полузащитника Тарханова. Хоть убей, не помню, кто выиграет, посмотрю потом в интернете, когда вернусь в Самару.

Я закурил и дождался, когда такси уедет, а потом сосредоточился на окне. Это стало уже привычным, почти автоматическим действием. Как включить пакетник в щитке — знаешь, куда нажать, и нажимаешь. Секунда, другая. Стекло подъезда подернулось легкой дымкой, потом начало разгораться изнутри мягким, жемчужно-белым светом. Я огляделся. Пусто. Коты, учуяв что-то неладное, испарились.

Три минуты. Пошел отсчет.

Портал открылся в стеклянной секции двери. Я шагнул к светящемуся окну, протиснулся между прутьями решетки и провалился в слепящий свет. Миг дезориентации, словно тебя протащили сквозь вату, и вот я уже стою на коврике у входной двери своего подъезда в 2025 году. Каждый раз немного по другому ощущался перенос, как мне показалось. Все так, и все немного иначе. Снаружи, на улице, проплыл электробус, внутри подъезда пахло озоном. Никакого запаха щей и табачного дыма. Другой мир.

Я поднялся на свой этаж, привычно вставляя ключ в замок. Дверь открылась с легким щелчком. Моя квартира. Моя база. Блок «Явы» во внутреннем кармане пиджака приятно оттягивал ткань, якорь из того, другого времени. Я бросил ключи на тумбочку в прихожей, даже не сняв пиджак, и прошел в комнату. Прямиком к столу, где дремал мой старенький ноутбук. Вот только он был другим. Стареньким, но другим. Незнакомый лейбл с металлизированной эмблемой белого медвежонка, сидящего на льдине. «Умка».

— Ну, посмотрим, что ты натворил на этот раз, старый дурак, — пробормотал я, поднимая крышку.

Экран ожил, вентилятор внутри корпуса недовольно загудел, запустившись с момента старта системы. Система загружалась целую вечность. Или мне так казалось. Я барабанил пальцами по столу, не в силах усидеть на месте. Вскочил, прошелся по комнате. Вернулся. Наконец, на экране появилась незнакомая заставка — поляна в горах, заполненная искрящейся от мокрых капелек травой. «РОСА». Российская операционная система. Да неужели сподобились?! Я нашел иконку браузера, кликнул. «Спутник» развернулся на весь экран, предлагая новости о запуске очередного роя спутников связи и небольшом падении цен на отечественные электромобили. Ну что же — будем искать, как говорил герой Никулина в старом фильме.

Руки слегка дрожали. Я заставил себя успокоиться. Что я ищу? Следы своего вмешательства. Я вбил в поисковую строку: «история создания гетероструктурных фотопреобразователей в СССР». Нажал «Enter». Система задумалась на секунду и вывалила на меня тонну ссылок. Я начал жадно вчитываться в заголовки. Академик Алферов, Нобелевская премия, 2000 год… Все как и было. Никаких упоминаний о прорыве в начале восьмидесятых. Никаких безвестных гениев из Куйбышева. Тишина.

— Черт, — выдохнул я. — Неужели зря?

Может, бумаги просто выкинула уборщица? Или они попали к какому-нибудь библиотечному завхозу, который пустил их на растопку? Или, что еще хуже, их нашли, но положили под сукно в каком-нибудь секретном отделе, где они и сгинули без следа. Я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. На себя, на дурацкую затею, на неповоротливую систему, которая, скорее всего, перемолола и выплюнула мой «подарок».

— Спокойно, Костя, спокойно. Думай. Если фазы нет, где будешь искать? Правильно, в щитке. От самого начала.

Я встал и пошел на кухню. Поставил чайник. Пока он закипал, я смотрел в окно на вечерний город. Огни, машины, жизнь. Изменилось ли что-то в этой картине? Да черт его знает. С моего этажа всех нюансов не разглядишь. Чайник щелкнул. Я заварил крепкий чай, кинул в кружку ломтик лимона. Вернулся к ноутбуку.

Нужно было зайти с другой стороны. Если технология появилась, ее должны были где-то применить. Где в СССР в первую очередь требовалась автономная и надежная энергия? Военные объекты. Космос. И… удаленные, труднодоступные районы. Север. Полярные станции. Геологические партии. Вот оно!

Мои пальцы снова забегали по клавиатуре. Новый запрос: «энергоснабжение полярных станций СССР». Потом «энергоснабжение экспедиций СССР». Снова куча общей информации. Дизель-генераторы, РИТЭГи, проблемы с доставкой топлива. Ничего нового. Я почувствовал, как угасает последняя надежда. Похоже, моя вылазка была пустым выхлопом. Просто спалил предохранитель и все. Никакого эффекта.

И тут меня осенило. Я искал в прошлом. А изменения должны быть здесь, в настоящем. Я стер старый запрос и набрал новый, более общий: «альтернативная энергетика в российской Арктике».

Есть контакт!

Среди новостей о ветряных парках и приливных электростанциях я увидел заголовок, который заставил мое сердце пропустить удар. «Якутские алмазы и куйбышевское солнце: как старая советская разработка обеспечивает энергией новые горнодобывающие комплексы». Статья была опубликована на каком-то отраслевом портале. Я кликнул на ссылку, и страница медленно начала загружаться.

— Давай же, давай… — шептал я, глядя на вращающийся кружок загрузки.

Наконец, страница прогрузилась. Фотография. Бескрайняя заснеженная равнина, постройки современного вида и ряды темных панелей, жадно ловящих скупое полярное солнце. Я начал читать текст, и по мере чтения на моем лице расплывалась улыбка. Статья была сухой, технической, но для меня она звучала как самая прекрасная музыка. В ней говорилось о «уникальной технологии фотопанелей с повышенным КПД», которая позволяет станциям работать автономно месяцами в условиях полярного дня, запасая энергию для работы полярной ночью. И самое главное было в следующем абзаце.

«Основы этой технологии, — писал автор, — были заложены еще в середине 80-х годов группой энтузиастов из Куйбышевского авиационного института. Найденные в архивах областной библиотеки расчеты оставшегося неизвестным советского инженера позволили совершить качественный скачок…»

Я усмехнулся, откинувшись на спинку скрипучего компьютерного кресла. Получилось. Черт возьми, у меня получилось! Не просто вышло, а сработало именно так, как я и не смел мечтать. Не какой-то там безвестный Кулибин в гараже спаял пару панелей, а целый институт, целый КБ. Мой скромный подарок из будущего, брошенный на пыльную полку в библиотеке, пророс, дал всходы и теперь питал энергией целый горнодобывающий комплекс где-то за полярным кругом. В груди разливалось теплое, пьянящее чувство. Это было покруче любого коньяка. Чувство, будто ты не просто винтик в системе, а тот самый механик, что подкрутил нужную гайку, и весь огромный механизм заработал чуть лучше, чуть правильнее.

— Да, Костя, ты гений, — сказал я пустоте комнаты и рассмеялся.

В этот момент в прихожей пронзительно заверещал домофон. Я вздрогнул от неожиданности. Кого еще черт принес в такой час? Я никого не ждал. Может, ошиблись этажом? Или опять какие-нибудь свидетели лучшей жизни со своими брошюрами. Я с неохотой поднялся, чувствуя, как приятное головокружение от успеха сменяется бытовым раздражением.

— Кто там? — буркнул я в трубку.

— «Шквал-восемь», ответь «Разлому-пять», — раздался из динамика до боли знакомый хриплый голос.

Сердце екнуло. Серега.

Мой армейский дружок, Серега Белов. Когда женился, переехал с Ташкентской на Димитрова, а потом в свой дом в Зубчаниновке, где работал на СТО, возился с машинами и ругался с женой. Я нажал на кнопку открытия замка, и на душе стало как-то по-дурацки тепло. Все-таки есть вещи, которые не меняются, сколько бы ты там технологий в прошлое ни подкидывал.

Через пару минут в дверь позвонили. На пороге стоял он. Все тот же крепко сбитый мужик, только морщин вокруг глаз прибавилось, да седины в коротком ежике волос. В руке он держал запотевшую бутылку «Пять озер» и авоську с какой-то снедью. Мы молча обнялись. Крепко, по-мужски, хлопнув друг друга по спинам. Этого было достаточно.

— Проходи, «Разлом», — сказал я, отступая вглубь квартиры. — Какими ветрами?

— В четвертой поликлинике был, на диспансеризации по прописке. «Моторчик» проверяли. Всё в порядке, говорят, Белов, копти небо дальше. Ну и решил заскочить, проверить, живой ли ты тут, начинающий пенсионер-отшельник, — пробасил он, ставя бутылку на кухонный стол. — А то ни звонишь, ни пишешь. Думал, может, током где прибило окончательно.

— Меня ток не берет, у меня допуск еще действующий, — хмыкнул я. — Чай будешь? Или сразу к делу?

— Давай сразу к делу. За встречу надо. Я сегодня без руля.

Мы устроились на кухне. Серега нарезал колбасу и хлеб, я достал из холодильника банку соленых огурцов. Разлили по стопкам. Выпили за встречу. Закусили. Молчание не было гнетущим. Оно было… своим. Нам не нужно было трепаться без умолку, чтобы чувствовать себя комфортно. И тут я вспомнил про свой куйбышевский трофей.

— Погоди, — я поднялся и пошел в комнату. Вернулся с блоком «Явы». Той самой, в мягкой пачке. Я положил его на стол. Серега уставился на красно-белую пачку, потом перевел взгляд на меня. В его глазах читалось недоумение.

— Ты где это откопал? — он взял пачку, повертел в руках, словно диковинку. — Музей ограбил? Это ж… «Ява» «явская»!

— Самая настоящая. Из тех времен. Тот самый вкус, как говорится. На барахолке один дед продавал, запечатанный блок. Говорит, в гараже нашел, в заначке от жены. Не удержался, купил. Для души. Будешь?

— Спрашиваешь! — Серега аккуратно вскрыл пачку, достал сигарету, поднес к носу, вдыхая аромат. — Вот же ж… запах тот самый. И не высохли, не то что нынешняя солома. Дай огня.

Мы закурили. Горьковатый, терпкий дым наполнил кухню, смешиваясь с запахом водки и соленых огурцов. И вместе с этим дымом из глубин памяти начали всплывать картины, которые я старался держать под замком. Афган. Горы, пыль, жара. И мы, восемнадцатилетние пацаны, свято верящие, что выполняем интернациональный долг. Пропустили по второй, за детей.

— Помнишь, как мы в Баграме на рынке блок «Мальборо» на банку тушенки выменяли? — усмехнулся Серега, выпуская кольцо дыма. — Нас еще прапор потом воспитывал учебными спаррингами за самоволку.

— Зато курили как короли целую неделю, — кивнул я, подливая в стопки. — По целой сигарете! А помнишь, как ты пытался ослика научить команде «лежать»?

Разговор тек легко, перескакивая с одного воспоминания на другое. Мы вспоминали дурацкие армейские байки, наших командиров. Мы смеялись. Но я знал, что рано или поздно мы дойдем до точки, где смех заканчивается. И этот момент настал, когда Серега замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Третий тост. Мы помолчали, вспоминая ребят. Выпили до дна. Снова закурили.

— Год назад у наших ребят был в крайний раз, — тихо сказал он. Далеко уже добираться, не молодой. — Мать Витьки видел. Совсем старуха стала. Совсем. А батя у него всё…

И легкость разговора ушла. Комната словно потемнела. Витька и Андрюха. Наши одноклассники. Мы вместе пошли в военкомат, вместе попали в учебку и вместе оказались там, за речкой. Только они теперь вместе на кладбище «Рубежное», рядом. Я помнил тот день так, будто он был вчера.

Это была обычная операция по сопровождению колонны. Мы сидели на броне БТРа, крутили головами, разглядывая места возможных духовских засад. Жаркое солнце, пыль столбом, монотонный гул моторов. Расслабились. Прощелкали. Первый выстрел из РПГ попал в головную машину. И началось…

— Я до сих пор вижу, как Андрюха упал, — сказал я, и голос сел. — Он же рядом со мной сидел. Его просто… очередью всего изрешетило, кучно так… А я даже не сразу понял, что произошло. Просто смотрю — а он падает с брони, и глаза такие… удивленные.

— Не надо, Кость. Не вспоминай, — глухо произнес Серега, но я видел, как у него заходили желваки на скулах. Он тоже помнил.

Помнил, как мы посыпались с брони. Стрелкотня, свист пуль над головой, грохот взрывов. Витька, наш пулеметчик, поливал склон, не давая «духам» поднять головы. Он был бесстрашным, Витька. Не дураком, нет. Он понимал, что нужно подавить духов, чтобы дать нам возможность занять оборону.

Витьку, скорее всего, застрелил снайпер. Это и было одной из задач снайпера — выбивать командиров и расчеты тяжелого вооружения. Выстрела никто не услышал в суматохе боя. Витька просто уткнулся лицом в свой пулемет.

В тот день и нас с Серегой зацепило. Его в ногу, в мякоть, а меня — каменным осколком в плечо. Несерьезно, по сравнению с Витькой и Андрюхой. Мы выжили. А они — нет. Два девятнадцатилетних пацана, которые даже толком пожить не успели, улетели домой «Черным тюльпаном». Лет пять назад я наткнулся в интернете на фото памятника «Пешка». Памятник представлял собой земной шар, на который огромная рука ставила фигурку десантника с автоматом в руках. Такой вот ход.

Мы никогда не считали себя пешками. Мы искренне любили свою страну, свой Союз. Мы были готовы помочь своей стране, которая хотела привести к власти в Афганистане марксистско-ленинскую партию. А потом…

Мы сидели в тишине. Сигареты в пепельнице давно потухли. Водка в бутылке почти закончилась. Эйфория от моего «гениального» вмешательства в прошлое испарилась без следа. Какая к черту разница, сколько там солнечных панелей работает в Якутии, если я не смог тогда, в том бою, ничего сделать? Если двое моих друзей погибли у меня на глазах?

Серега тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, засиделся я. Пора домой, а то моя любимая пила будет меня еще неделю пилить.

— Посиди еще, — попросил я, сам не зная, зачем.

— Не, Костян, хватит на сегодня. Спасибо за «Яву» и за компанию. Береги себя и не пропадай.

Он вызвал такси, и мы снова обнялись на прощание. Я сунул ему руку непочатую пачку сигарет, закрыл за ним дверь и остался один в прокуренной кухне.

Воспоминания выжгли остатки хмеля, оставив после себя лишь горький привкус пепла и пустоты. Пустая бутылка на столе, гора окурков в пепельнице и оглушающая тишина квартиры. Серега ушел, унеся с собой ненадолго вернувшееся прошлое, оставив меня наедине с настоящим. Я смотрел на огни ночного города за окном, на этот мир, который я пытался сделать лучше с помощью солнечных батарей, и понимал, какая это все чепуха. Какая разница, летят ли спутники к Марсу, если в земле лежат пацаны, которые этого никогда не увидят?

Никакой разницы. Абсолютно.

Я встал и прошел в комнату. Руки действовали сами по себе, пока голова еще пыталась взвесить все «за» и «против». Но какие к черту «против», когда на другой чаше весов — две жизни? Да, всех не спасти, но своих ребят, все же, нужно попробовать. Осторожно. Аккуратно. Не нарываясь. Помня, что они молодые парни, у которых эмоции и гормоны легко затмевают разум.

Я открыл ящик комода и вынул оттуда две небольшие коробочки. Орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Мои. Металл холодил ладонь. Я смотрел на красную эмаль, на профиль солдата в буденовке и с винтовкой.

— Андрюха первый, — прошептал я в пустоту. — Он больше всех рвался. Романтик хренов.

***

Интерлюдия.

Июнь 1981 г.

За тысячу сто километров от Куйбышева, в одном из кабинетов Всесоюзного НИИ комплексных проблем, человек в штатском, но с безупречной военной выправкой, листал отчет. Напротив него сидел седовласый профессор в очках с толстыми линзами. В воздухе висело напряжение.

— Итак, Аркадий Борисович, ваши выводы? — Голос полковника в штатском был тихим.

— Выводы, Илья Сергеевич, обескураживающие, — профессор снял очки и протер их платком. — Препарат, который вы нам предоставили… его химическая структура не имеет аналогов. Ни у нас, ни на Западе. Мы провели полный спектральный анализ представленных образцов. Синтез таких веществ не описан и не исследовался. Пластик инъектора тоже неизвестен. Сплав, из которого произведена игла, нигде не зарегистрирован. Ни у нас, ни у них, — профессор непроизвольно мотнул головой в сторону окна, и собеседник его прекрасно понял.

— То есть, вы хотите сказать мне, что это не контрабанда? — поднял глаза от бумаг полковник.

— Я хочу сказать, что контрабандой можно привезти то, что где-то уже произвели. А этого, — профессор постучал пальцем по странице с распечаткой формулы, — не существует. Нигде в мире. Это все равно что принести нам работающий образец вечного двигателя. Мы не знаем, как это сделано. Но оно работает. И, судя по эффекту на пациентку, работает отлично. Я читал историю болезни, видел анализы до и после. А как эти таблетки были упакованы, можно взглянуть?

— Нет, — наконец произнес полковник, закрывая папку. — К сожалению, на упаковку взглянуть не получится. Большое спасибо, Аркадий Борисович. Если вам удастся вытащить что-то еще из этих образцов, сообщите мне установленным порядком.

Когда профессор вышел, полковник нажал кнопку на селекторе.

— Соедините меня с начальником седьмого отдела.