Он был старше её

20. О семье и одиночестве в ней

Мне многое хотелось бы сказать маме. Высказать. Но не хочу её обижать. Сама я уже привыкла к такому отношению ко мне. Хотя и обидно, что она принимает сторону Петра и не заступается за меня. Потакает ему. А я ведь тоже её ребёнок.

И что же? Если я не больна, то не заслуживаю нормального отношения? Или просто в новых отношениях старые дети не приветствуются?

Несправедливо это всё. Но в жизни вообще мало справедливости.

В очередной раз мне просто приходится смириться с таким положением дел, принять и отпустить.

Затевая скандал, я всё равно ничего не добьюсь. Поэтому молча слушаю про Лилю. Как там она вела себя в этом центре. Хотя отвезти её в это место уже было целой эпопеей.

Она очень трудно привыкает ко всему новому. Но хорошо, что это всё оказалось не напрасно.

По крайней мере я очень надеюсь на это.

Лилька ведь сестра моя. И зла я ей точно не желаю.

— А у тебя как дела? — мать интересуется буднично, но всё равно между нами, как будто стена. Из моих обид. Холод какой-то. Мы давно отдалились друг от друга. Так что отвечаю поверхностно. Сухо. И не вдаваясь в подробности.

— Хорошо.

Вижу, что она ещё хочет что-то спросить, но мнётся. Не знает, как. А я в последние годы привыкла быть сама по себе.

Без этого чувства родства, о котором так часто говорят. Дескать, семья — это самые близкие люди. Дом — это тихая гавань, в которую можно вернуться чтобы зализать раны, полученные за её пределами.

Для меня семья, мой дом, давно превратились в поле боя, где мне приходится отбиваться от ударов. Следить за собой. Не допускать ошибок. И быть начеку.

Наверное, это не слишком нормально. Но это так. И я всё равно их люблю. Мать, сестру.

Хотя Пётр всё-таки стал для меня чужим человеком.

Ничего не могу с собой поделать, и не могу воспринимать его иначе. Да ему и не нужно, чтобы я к нему по-другому относилась.

В противном случае возможно он попытался бы это хоть как-то исправить. Ведь мне на самом деле много-то и не надо.

Достаточно просто не изводить придирками.

Но его даже на это не хватает.

Так и живём. В одной квартире, но совершенно посторонние друг другу.

...

Может потому и к Михаилу я так тянусь, что мне с ним тепло.

Наскоро что-то перехватываю и иду к Трифоновым. Просто самой хочется проверить как там Настя. Да и вопрос, кто с ней остался, тоже до сих пор остается без разгадки.

Когда я вошла в их квартиру на кухне уже слышался женский голос. Какой-то смутно знакомый.

Но это точно была не Дина.

А вот Михаила слышно почему-то не было.

— Пигалица твоя что ли пришла? — скрипуче интересуется эта особа у кого-то, пока я в коридоре вожусь с обувью и не вижу ни её саму, ни её собеседника. Скорее всего спрашивает она это у хозяина квартиры, но через минутную паузу взбрыкивает только она сама.

— Вот не умеешь ты, Миша, пару себе выбирать. Вечно глаз не на ту падает!..

Тишина и снова возмущение:

— Ну конечно! Пипетку малолетнюю и для дочки. Ты знаешь, вот это вот другим рассказывай, — с укором перебивает кого-то. Хотя я по-прежнему слышу только её. — А я мужиков уже слишком хорошо знаю!

Я едва успела разуться, как эта баба всё-таки закончила свою беседу с невидимым собеседником и на разведку вышла. Только взглянула на неё и сразу вспомнила, что это та самая Валентина, которая до меня с дочкой Трифонова нянчилась.

Так же заметила старый кнопочный телефон в её руке. Не сама же она с собой разговаривала.

В ответ уже немолодая женщина тоже внимательным взором по мне елозит. По джинсам. По моей серой водолазке.

Так тщательно оценивает, что я даже стушевалась от этого.

— Здрасьте, — выдавила, покраснев и опустив голову.

Потом вновь подняла на неё взгляд и спросила:

— А к Насте можно? Ей лучше?

— Ишь, вспомнила!

По возрасту ей сильно за шестьдесят. На висках уверенно пробивается седина. Лицо в морщинах, полная. Прёт как локомотив. — С такой заботой, как бы не загубила дитёнка-то?!

Говорит с таким укором, что даже как-то неловко оправдываться. Лепетать, что я всего один раз, да и того бы не было если бы не Настин папаша.

Но правда в том, что его вины тут особой нет. Он же не виноват, что я себе что-то придумала про него и себя и от этой своей неразделённой влюблённости на свои обязанности временно начхать решила.

Снова красными пятнами покрываюсь, и она меня сверлит глазами.

Повезло что в этот момент Настюша сама мой голос услышала и в детскую позвала, иначе бы я этот бабкин суровый фейсконтроль вряд ли прошла.

Немного провела времени с малышкой. Ей уже лучше, но от болезни слабенькая совсем.

Быстро уснула.

А Валентина, которая всё это время глазела на нас стоя в дверном проёме, и решая можно ли мне ребёнка доверить, позвала на кухню.

На разговор, как она выразилась.

Баб Валя, это она сама попросила себя так называть, от нашего дома в общем-то недалеко живёт. И в курсе Мишкиных семейных перипетий. Оттого и на меня всё оценивающе посматривает, пока я за столом обустраиваюсь и взяв овсяное печенье, которое она же мне и всучила, рассеянно тереблю его в руках.

— Студентка значит, — бурчит и берет заварочный чайник в руки.

Я киваю головой, что-то бормочу про свой вуз, курс и факультет, но моя учёба её на самом деле мало интересует.

Ей больше хочется посплетничать, да и любопытно чем же это таким этаким я привлекла внимание Михаила, что он меня даже к ребёнку подпустил.

Отнекиваюсь от этого с пунцовыми щеками.

— Да ничем! Что Вы выдумываете!

Больше пожалел скорее.

Баб Валя посмеивается и разливает для нас двоих чай тонкой струйкой, так что образовывается пена. — Да рассказывай больше! Не заинтересовала! А чего ж это тогда Ируся в длительное путешествие от мужа решила уехать? С хахелем своим? Наверняка же опять хотела нервы Мишке потрепать. Заставить подёргаться. В этот раз видать серьёзно задело.

— Не знаю, чего она там хотела, — я наконец управилась с этой несчастной печенюшкой, что была у меня в руках, отряхнула пальцы от крошек и обхватила пузатые бока кружки. Думать об Ире после утренней сцены с Михаилом мне было особенно неприятно.

— Зацепило, зацепило её! — уже утвердительно качает бабка головой, намекая, что Мишина жена по какой-то необъяснимой для меня причине увидела в моём лице конкурентку.

Как по мне так чушь какая-то, но бабка ухмыляется с таким видом, будто точно подметила всю суть.

Бормочет снова:

— Дура Ирка. Так ведь недолго и окончательно мужика потерять. Сколько можно дергать его как за ниточки? Ну попсихует Мишка в который раз, а потом возьмёт, найдёт себе молодуху, и останется его жена у разбитого корыта. А он ведь в общем-то человек неплохой.

Я и сама знаю, что неплохой. Только обхватив свою кружку ладошками молча кисну, потому что если он и решит когда-то заменить свою Ирку кем-то другим, то явно не мной.

Поэтому и слушать разглагольствования бабки о Трифонове мне сейчас не слишком хочется.

Самой бы как-то от этого дурмана отойти.

…

Бабка просидела со мной ещё часа полтора. Рассказывала про своих детей и их детей. Про себя. Про свою молодость и про покойного мужа.

Потом наконец в дверях квартиры появился Миша.

Осмотрел нас обеих насмешливым взглядом, когда перешагнул порог кухни.

Баб Валя тут же засуетилась и запричитала, кутаясь в свою вязанную кофту. Заторопилась домой к внукам.

Это мне торопиться было особо некуда. Хотя и оставаться неловко.

Пока он провожал женщину я всё ещё сидела, за столом. Но когда дверь за ней захлопнулась тоже пошла к выходу.

Михаил же остался в коридоре.

Сжал губы в тонкую линию, в то время, как я обувалась. Потом я поднялась с небольшой банкетки, на которую присела, чтобы завязать шнурки, и внезапно оказалось, что он совсем рядом стоит.

Наши взгляды встретились и кажется, что даже пространство между нами стало наэлектризованным. Каким-то неестественным и немного странным.

Трифонов возвышается надо мной. Такое чувство, что хочет что-то сказать, но вместо этого лишь молча тянет руку к вешалке и, сняв с неё мою куртку, набрасывает мне на плечи, задержав свои ладони на них.

Сжимает, слегка давит пальцами на ключицы, так что я из-за того, что он переходит грань, наверное, опять смотрю на него с надеждой. Но он со вздохом всё-таки отпускает меня и говорит:

— Мир, завтра приходи.

Я в это время боялась даже малюсенькую частицу воздуха через себя пропустить.

Когда он разжал руки и опустил их безвольными плетьми вдоль своего тела, с горечью для себя поняла, что ждала совсем другого.

Но из-за того к какому решению он пришёл, психанула и дернула на себя ручку входной двери.

Надоели уже эти его кошки-мышки!