Он был старше её

31. Быть мамой — это выбирать своего ребёнка

Пока мы с Михаилом готовились к переезду, в жизни моей мамы тоже произошли кардинальные перемены.

Честно говоря, я даже не ожидала от неё такого. Всё-таки какую-то грань для неё её Петя перешёл так, что она наконец решилась это сделать.

И на днях возвращаясь вечером из детского сада с Настюшей, мы с ней застали моего отчима на пороге нашей с мамой квартиры. С вещами. Мать выгоняла его.

Мы как раз были на нижней ступеньке лестницы, ведущей на наш этаж, когда он заметил меня.

— Добилась своего?! — зло сузив глаза, процедил Пётр. Перехватил сумку.

Ему было очень неудобно оказаться в таком положении передо мной. Ниже его достоинства.

Перескочив через несколько ступенек, он сбежал вниз и намеренно толкнул меня плечом проходя мимо.

Мама осталась наверху. И мы с Настюшей естественно поднялись к ней.

Я не поняла, что случилось, поэтому, когда мать завела нас в комнату, усадив дочку Миши напротив голосившей Лильки она объяснила мне:

— Он Лилечку… стукнул.

Моя сестра была вся зарёванная. Красная. Кажется, в истерике.

Раньше, когда я была дома, Пётр обычно срывался на мне, если она его бесила. Сейчас срываться толком было не на ком. Да и это не помогало. Лиля по-прежнему оставалась аутистом. В последнее время были какие-то улучшения, но видимо недостаточные для Петра.

— Быть матерью — это выбирать своего ребёнка, — рассеянно повторила мать чью-то фразу. Наверное, советовалась с кем-то из знакомых, которых периодически встречает в магазине. Многие из них интересуются нашей жизнью. Детьми. На кого я учусь? С кем встречаюсь? Как Лилька? Рассказывали о своих. Как это обычно бывает.

Хвастались их достижениями. Но маме обычно нечем хвастаться. Она рассказывает на каком курсе я учусь и про наш вечный конфликт с отчимом. Хотя ей и стыдно. Но иногда хочется хоть кому-то пожаловаться.

Мама засуетилась, предлагая нам чай. Настя же подошла к Лиле. Начала её расспрашивать почему та плачет. И Лиля как ни странно начала хоть и в своей манере, отстраняясь от неё, но успокаиваться.

Полчаса спустя они немного странно играли с Настюшей. Вернее, Настёна играла. Спрашивала про Лилькины игрушки. Тыкала в них пальчиком. И моя сестра понемногу стала вовлекаться в этот процесс. Для неё это редкость. Но среди детей ей было проще.

Мама тоже немного успокоилась. Отошла.

И держа кружку с чаем сидя рядом со мной, уставилась на чаинки, плавающие на поверхности жидкости, и пробормотала:

— Наверное, ему тяжело. Вот так. С Лилечкой сложно. У него сейчас ещё и на работе какие-то проблемы. Вот и сорвался. Может я сама была неправа? И погорячилась? Сразу вещи его начала собирать…

Я закрыла глаза. Наверное, он просто мудак. Маме ведь тоже тяжело, но она терпит, ещё и его понять пытается. У неё будто шоры на глазах, и она не осознает, что не так уж это и справедливо всё время входить только в его положение, как она пытается делать. Тем не менее прошло не так много времени, и она опять начала его оправдывать.

— Может хоть извиняться перед ним не будешь? — уже ни на что, не надеясь, спросила я.

Мать тряхнула головой, словно очнулась.

— Нет. Ты что! Он Лилю ударил!

Это так, только я сомневаюсь, что это отрезвление надолго и если он припрётся к ней с извинениями, то она не примет его обратно.

Мне кажется здесь я просто бессильна. Это мамина жизнь и она точно не будет слушать моих советов.

Допила вместе с ней чай, а где-то через час мы с Настей вернулись в квартиру Трифонова.

Хотя сейчас кажется, я и могла остаться дома. Но уже не видела смысла.

Свой дом я обрела в другом месте и с другими людьми.

…

Этот месяц был сложным. Мы с Мишей готовились к переезду. Я помогала маме с Лилькой. И по вечерам мы бывало засиживались у неё с Настюшей. Мне кажется моя сестра будто оживала рядом с малышкой. Становилась обычной. Начала говорить какие-то привычные фразы. Что-то вроде «Была ли она сегодня в садике»? Или я в университете.

Недавно сказала маме, что любит её.

После этого я увидела, как мама на кухне плачет, стоя у окна.

Казалось всё начало налаживаться. Но в жизни не бывает так, чтобы была только белая полоса. За короткими мгновениями счастья обязательно следует чёрная.

Моя наступила тогда, когда я её не ждала.

Этот выходной мы планировали провести все вместе. Я, Настя, Миша. Хотели выбраться куда-нибудь в город. Утром завтракали на кухне и шутили о том, что будем делать там, куда поедем.

Настюша всё спрашивала каких животных увидит в цирке. Как раз тогда, когда раздался звонок в дверь.

В этот день мы никого не ждали, но Миша естественно пошёл открывать.

Его не было всего минуту или две, но Настя уже потянула меня за руку в коридор.

— Вот сейчас он уйдёт без нас. Опять эта его работа!

Она по-деловому решила помешать такой возможности, что папу-трудоголика может кто-то забрать на его работу, но в коридоре мы увидели совсем другую картину.

Точнее, я увидела Иру.

Мне кажется Трифонов тоже не ожидал её появления. Особенно когда она бесцеремонно шагнула в его квартиру, не спрашивая его разрешения.

— Я тоже её мать и имею право!

Услышала я от неё прежде, чем она раскинула руки с такой улыбкой, будто это не она сбежала от дочки.

— Настенька! Солнышко!

Несмотря на то, как долго её не было я думала, Настёна рванёт к ней. Чтобы оказаться в объятиях своей мамочки. А она спряталась за меня. Кажется, даже и не узнав её поначалу.

Наверное, даже не удивительно.

Ира перекрасилась. Губы сделала. Нос. Похудела, поддавшись моде.

Или просто. Бывают такие мужчины, которые говорят: «Я люблю тебя. Но вот тебе нужно немного поправить носик. Губки. Сиськи. Пресс подкачать. Попу. Не говоря уже о характере. А так ты супер». И женщина «окрылённая» этим «люблю» лепит из себя какого-то Франкенштейна. Не задумываясь о том, что же тогда этот мужчина в ней любит. А иногда и стремится таким образом его удержать.

Но почему-то это не всегда помогает.

— Уже настроил ребёнка против меня?! — обиженно посмотрела Ирина на Михаила.

— Мне кажется ты и сама с этим прекрасно справилась, — пожал плечами Трифонов и нашёл самое правильное объяснение. — Тебя слишком долго не было. Она успела тебя забыть.

— Ничего. Теперь я о себе напомню, — уверенно заявила его жена, расстегивая верхнюю пуговицу пальто.

— Не думаю. Нас разведут скоро.

— Да я тебя с голой ж… оставлю. Мне уже сказали, что ты какую-то тёлку себе нашёл. И дочку у тебя заберу!

Миша, сжал губы в тонкую линию. До этого я сама поражалась на сколько спокойно и безэмоционально он с ней разговаривал. Как будто ему было абсолютно безразлично её появление. Хотя сама Ирина была на грани. Сохраняя видимость дружелюбия она только и искала за что бы зацепиться.

— Да что ты делать-то с ней будешь? Мать года! Шла бы ты. К своему Илье. Обратно.

Ира явно не такого приёма ожидала.

— Нет Ильи. Весь сдулся. Как ты и говорил… — хотела было пуститься в откровения, но Трифонов её оборвал.

— И я тоже сдулся, Ир. Иди откуда пришла. Или тёща не всё вывезла, и ты тоже раздел имущества пришла обсудить? Тебе же не наша дочка нужна, я прав?

Судя по тому как загорелись злостью её глаза, он попал в самую точку. Хотя она может и просто разведать обстановку планировала. Но что-то пошло не так и ей ясно дали понять, что она нежеланный гость.

Остановило ли её это?

Мне сложно представить себя на её месте. Понять её ещё труднее. Так что держа за руку её ребёнка я лишь молча наблюдала, как она уверенно начинает расстёгивать остальные пуговицы на своей верхней одежде.

— Ты прав. Нам нужно поговорить! О многом!

Она в таком настроении, что любое неосторожно брошенное слово сейчас может спровоцировать её на скандал. И мало не покажется ни мне. Ни Мише. И Настя как бывало раньше расплачется и устроит истерику.

Миша тяжело вздохнул. Убрал упавшие на лоб волосы пятернёй. И наконец обратил внимание на меня со своей дочкой.

— Насть иди пока в комнату. Планы на сегодня поменялись, — обратился он к малышке.

Мне он тоже решил дать распоряжение.

— Мир, — достал с прихожки мой рюкзак с тёплой курткой. — На сегодня ты свободна. Можешь встретиться с подружками как хотела.

Я растерянно хлопнула ресницами, а он кивнул на мою обувь.

— Обувайся пока, я вынесу деньги.

Какого чёрта он делает вид будто между нами ничего нет?

Ира косится на меня пока я оглушенная его поведением кое-как запихиваю ноги в ботинки. Себя в куртку.

А Миша выходит и суёт мне в руки сумму явно большую, чем причиталась бы мне как няне за работу.

За молчание что ли?

У меня даже кровь начала стучать в ушах, а он просто распахнул передо мной дверь и шепнул, прежде чем я выскочила в коридор.

— Я потом всё объясню. Поверь мне. Так надо.

Кому надо?

Это было ужасно обидно.

И непонятно.