Он был старше её

5. У каждого своя ноша

Я выхожу на лестничную площадку. Мышкой пробираюсь в нашу квартиру, потому что время довольно позднее и все мои уже должны спать. Но в этом и есть мой просчёт.

К сожалению, пока я разуваюсь мне на встречу выходит недовольный Пётр.

Щёлкает выключателем и по глазам резко бьёт яркая вспышка света.

С работы он приходит уставший и раздражительный. Дома Лиля или я часто выводим его из себя. Но поскольку Лиля его родная дочь, то срывается он в основном на мне.

Ведь моя сестрёнка аутист.

А жить с аутистом бывает довольно сложно. Иногда достаточно одного взгляда. Чтобы она впала в истерику. В такие моменты мама сжимает ей пальцы, ладошки. Отчим берёт на руки или кружит по комнате. А я обычно щекочу её или включаю ей спокойную музыку в наушниках. Она затихает. Успокаивается и смотрит на меня.

Осмысленно.

Но не всегда это помогает. Иногда её просто лучше оставить в покое. Дать ей прокричаться. Пока она не поймёт, что она в безопасности. Что ничего не произошло.

Обычно это пугает. Или скорее напрягает. К нам из-за этого перестали приходить мамины подруги. Или друзья отчима. Просто когда к нам в дом приходили новые люди, Лиля могла выйти в коридор. Долго смотрела на наших гостей, а потом вдруг брала вещи некоторых из них и выбрасывала за дверь. Или же когда всё-таки маминым подругам посчастливилось собраться за одним столом моя сестра начинала кричать, если ей что-то не нравилось. И на неё нельзя было просто цыкнуть, чтобы утихомирить. С Лилей это не работало.

С ней вообще много чего не работало. Мне кажется, она смотрела на нас своими вдумчивыми серыми глазами, а видела перед собой представителей племени «Мумбо-Юмбо» с их странными повадками и непонятными словами. Просто потому что она смотрела на мир по-другому. Ей всё нужно было объяснять. Обучать даже тому, что обычные дети усваивают на каком-то интуитивном уровне.

И при этом была масса случаев. Разных.

Когда мама чувствовала себя неловко. Испытывала этот жуткий стыд. За себя. За то, что это её ребёнок вот такой. Особенный.

Говорят, аутизм можно перерасти. Можно как-то справиться с этим.

И тогда тем более я не понимаю такого отношения ко мне со стороны моих близких.

Отчим будто старается найти во мне какой-то изъян. Какую-то причину для недовольства. И указать на неё моей матери и мне. Мама же несмотря на то, что устала.

А я вижу, как она устала от этого всего. Уже сейчас. Когда Лилька ещё маленькая. Когда Лильке восемь и кажется ничего не помогает. Ей самой нужна передышка. Отдых от этого всего. Хотя мы и понимаем, что его не будет. Что нужно просто терпение.

Которого маме часто не хватает.

Но мама просто не даёт мне ей помочь. Она будто сама выталкивает меня из этой семьи.

И я не понимаю почему.

…

При виде меня Пётр с каким-то злорадством в глазах, едва взглянув на часы на стене, кричит моей матери в комнату. Даже не удостоив меня приветствием.

— Рит! Выйди! Твоя плечевая наконец явилась!

Мать конечно появляется не сразу. Она уже сонная. Вымотанная за день. Выходит за ним следом, затягивая пояс на своём халате. Судя по морщине между её сдвинутых к переносице бровей мне опять следует ждать очередной взбучки от неё.

Вжимаю голову в плечи, а она поворачивается к своему мужу и проводит ладонью по его плечу.

— Петь, иди спать.

Я тоже жду пока отчим уйдёт, но вместо этого он сначала проходит по коридору в санузел и только потом уже удаляется в их общую спальню.

Мама за это время пока он ходил туда-сюда тоже успела обратить внимание на то, который сейчас час. Что джинсовая юбка на мне слишком короткая. И потерять терпение.

Только дверь их спальни за её мужем закрывается, как она напускается на меня.

— Где была?!

Я ей много раз говорила про свою подработку у соседей, но из-за того, что Ирина в последнее время часто задерживается, у неё появились новые поводы для обвинений.

— Не ври! — уже не впервые сдавленно кричит она на меня. — Трифонов женатый мужик! Я знаю, что Иры часами нет дома, а ты всё равно сидишь там с ним! И чем ты думаешь, идиотка?! Он всё равно не уйдёт от жены, а ты…

— А что я, мам?!

Выпаливаю я с обидой в голосе. Сотню раз я пыталась объяснить своей матери, что меня с Михаилом Сергеевичем не связывает ничего кроме Насти. Да он на меня и как на женщину-то, наверное, даже не смотрит! Куда мне до его Ирочки с её большой грудью и задницей. Да и лицом она была куда лучше меня.

Но маме ведь не докажешь, что я сижу там вовсе не потому что меня так привлекает мужчина, который гораздо старше меня. А просто потому что меня достали эти глупые скандалы в родном доме.

Она обзывает меня дешёвой шлюхой. Не совсем так. Но суть от этого не меняется. По-своему опять пытается вправить мне мозги.

Но от обиды и беспочвенных обвинений я уже лишь стискиваю зубы. Молча выслушав от неё очередную порцию упрёков, потому что посмей я снова что-то вякнуть в свою защиту то это точно растянется на всю ночь, а я не хочу этого. Прохожу в свою комнату.

Хотя это сложно назвать «Моей». Мою отдали Лильке после того как мы поняли, что с ней. Потому что она была болезненным ребёнком. Потому что ей нужно было личное пространство. Так что меня выселили в общий зал в надежде, что я через года три-четыре поступлю в какой-нибудь вуз и в скором времени съеду в общагу. Но даже в этом мне не повезло.

…

Перед сном, когда мать «наоравшись», полноценно в такое время кричать она всё равно не может из-за Лильки, но голос на меня повышает, уходит в их с Петром комнату. Возмущаясь напоследок тем, куда я, по её мнению, качусь и что о нас теперь будут думать соседи из-за того, что я прилепилась к женатому, да ещё и с ребёнком. Разрушаю чужую семью, как она считает.

Я захожу к своей сестрёнке.

Лилю к счастью кажется совсем не волнует посторонний шум. Она спит на кровати широко раскинув руки и ноги. Рядом на тумбочке неярким светом комнату освещает ночник в виде замка. Родители старались, подбирая его для неё. Но как оказалось совершенно напрасно.

Моя сестрёнка почти не обращает внимания на то, что происходит вокруг. Разе что изредка. И то это не всегда для нас хорошо.

Она будто живёт в каком-то своём мире. И не любит, когда её отвлекают на этот.

Может просто этот её мир намного лучше нашего?

С минуту я смотрю как она спит, а потом так же бесшумно открываю дверь и выхожу из её комнаты.

Опять иду к себе.

Расстилаю диван. Ложусь на подушку, но, когда слёзы подступают к глазам как обычно вставляю в уши наушники и прослушиваю свой плейлист с какими-нибудь веселыми, не портящими и без того паршивое настроение, лёгкими песенками.

Думаю о том, что у всех моих подружек уже давно было что-то с парнями. А моя мать с детства вдалбливала мне в голову, что до свадьбы с моим отцом у неё ничего и ни с кем. И если бы мой отец не умер, она до сих пор оставалась бы с ним. Потому что женщины её возраста, у которых было три или больше пяти мужчин за всю их жизнь были ей просто отвратительны.

Она смотрела на них с осуждением. И в её лексиконе были выражения типа «девочку испортили» или «проститутка», звучавшие в том числе и в адрес таких особ.

В силу своего возраста я была настолько глупа, что после таких сравнений с её стороны я чувствовала себя грязной стоило парню, который мне нравится, позволить себе лишнее. А уж как мерзко было, когда в шестнадцать лет, наслушавшись подружек, про их первый раз и недоумение по поводу того, что я до сих пор чего-то тяну с этим я позволила Пашке, своему однокласснику поцеловать себя.

Пашка вряд ли был профи в этом деле. Он тут же засунул свой скользкий от обильных слюней с неприятным привкусом язык мне в рот. И это оказалось так противно! Я подумала, что меня вырвет в этот момент уже только от этого. Не то что ещё что-то большее ему позволить сделать.

То ли это в Пашке было дело, то ли в том, что мне тогда вообще не понравилось целоваться. Я не знаю.

Но после этого я поняла, что не хочу спешить с этим.

В конце концов мужчина сначала должен научиться слушать меня. Уважать меня. Уважать мои принципы, навязанные мне моей матерью. И плевать, что мои подруги уже это всё перепробовали. Но я дойду до этого уже потом. Может даже после свадьбы. Как моя мама.

Но точно не с первым встречным малознакомым парнем просто потому что у всех уже было и значит мне тоже надо.

Естественно большинство «мальчишек» моего возраста не понимали моих закидонов и спешили расстаться со мной. По той простой причине, что в мои годы настолько серьёзные отношения пока неоперившихся мужчин волнуют в последнюю очередь.

И может ещё и по этой причине до своих восемнадцати с хвостиком я дожила закомплексованной девственницей с кучей заскоков.

Оттого и обидно выслушивать нравоучения и «крики» матери, когда она обзывает меня последними словами. Мне кажется это дико неправильным и несправедливым. Точно также, как то, что Трифонова обманывает своего мужа. А я из-за своего молчания до сегодняшнего вечера чувствовала себя подлой соучастницей. Но оказалось, что Михаил и сам не дурак. Он всё понимал!

Потому и нервничал так. Изводил себя пока её не было дома по вечерам.

Ещё несколько минут все мои мысли собираются в сумбурную кучку, и я размышляю о том, как странно и нелогично устроен этот мир, в котором такой хороший человек как мой сосед не может быть счастливым.

Я не понимаю за что он так любит свою Иру.

Я помню их ещё когда они только начали встречаться. Потом студентами. Они довольно рано поженились. И так вышло что поселились в нашем подъезде с дедом и бабкой Миши.

Как же ещё тогда юную семнадцатилетнюю Ирину бесили Мишины старики!

Его дед фронтовик. Любивший рассказывать о войне. И бабка, пережившая оккупацию ещё будучи маленькой девочкой. И кажется её совсем не волновало, что они вырастили её мужа. И это их героическое прошлое её совсем не трогало.

Ей всегда было мало. Внимания. Любви.

Всегда её недостаточно ценили.

Всего ей было недостаточно.

А тогда ещё и два пожилых человека жили в соседней с ними комнате и сами нуждались в заботе. Часто болели. Ворчали по-старчески.

И несмотря на всю нервотрёпку, которую устраивала Ира Михаилу, он конечно не мог их бросить или сдать в дом престарелых, как она требовала.

Не такой у него характер.

Несколько лет они так существовали все вместе под одной крышей. Кажется, терпели друг друга. А потом Ирина куда-то пропала.

Я в то время была обычной двенадцатилеткой и мало что понимала. Я не понимала, что произошло и куда делась всегда нафуфыренная жена моего соседа. Честно говоря, тогда мне вообще не было до этого дела. У меня только начали появляться свои подростковые проблемы и комплексы. Проблемы в моей собственной семье.

Мне было не до них. Хотя у Миши в это время умер дед. А через полгода слегла и бабка.

И вот когда их обоих не стало, помню, что именно где-то в этот период опять появилась Ира.

Выглядела она примерно, как наша кошка, сбежавшая к орущим внизу котам с балкона, а потом приковылявшая обратно в наш подъезд в изрядно потрёпанном виде.

Я конечно не знаю, как они помирились. Припоминаю только как его жена ластилась к нему в первые месяцы в порывах приторной нежности. Потом как Михаил возился с ней беременной. Кутал в шарфы. Исполнял её капризы.

А потом её вечно надутые губы.

И растущее в ней недовольство.

Ире всегда хотелось всего и сразу. А Михаил не мог ей этого дать.

Она жаловалась на него подругам. Хотя сама сидела дома, а он старался обеспечивать её вечные требования.

Но, наверное, кто-то, по её мнению, может справляться с этой задачей гораздо лучше него.

По крайней мере сейчас это так выглядит.

Меня же больше мучает другой вопрос. Что будет с Настей, да и самим Трифоновым, если она опять решит от него уйти?

Ворочаюсь как всегда на диване, меняя положение с боку на бок. Переживаю за чужого ребёнка. За Настю. За Лильку. Которую кажется тоже не ждёт ничего хорошего.

А потом наконец засыпаю.

Утром снова иду на пары. После к Трифоновым. И нарываюсь на скандал дома. И так по кругу. Моя жизнь пока что похожа на какой-то вечный день сурка.

Вот только если Фил Коннорс сумел разорвать эту цепь событий и выйти из замкнутого круга, то мне до этого было ещё далеко.