Опасный район

27. Никифоров. Новое дело — старый след

В заброшенный дом в Черемушках, как и в обычные жилые дома по соседству, жители приходили к вечеру. Отличие состояло в том, что бомжи раньше выходили на свою незамысловатую работу и раньше возвращались. Те, кто пошустрее, выдвигались к «ништякам» в четыре утра, самое позднее — в полпятого. «Ништяки» — это основной заработок бомжей. Поэтому им важно обойти окрестные мусорные контейнеры рано утром, до главных конкурентов — дворников. Найти в «ништяках», взять себе необходимое, а приличное, но не нужное — сдать таджикам, в букинистические магазины или на рынки. Сдают обычно именно таджикам и киргизам — они в основном многодетные, а это значит, всегда нужна детская одежда и дешевые игрушки. Продажа происходит как на рынке. Добывшие предлагают товар, например, за полторы тысячи, покупатели сначала торгуются, потом сходятся в цене.

Искать бездомного бывает трудно. Он может не вернуться домой, заночевать где угодно, да и вскоре, после пары месяцев на улице, понятие времени у бомжей стирается. Поэтому и выходят к «ништякам» в основном «новенькие». У бездомных нет планов, им не нужно отвести бабушку к врачу в следующую среду, не нужно планировать праздники и покупать подарки к Новому году. Они шатаются по улицам, ходят греться в метро или на теплосети, разными способами добывают себе еду.

В папке, которую Федоров дал следователю, были пометки: обозначены любимые помойные баки у кафе, где раз в пару дней выкидывали просроченные продукты, указан торговый центр с удобными туалетными кабинками, где его отец иногда мылся. Вот и вся география.

Никифоров любил сложные задачки «для чердака», но идти вечером в заброшенный дом, занятый бомжами — эта идея его не радовала. Он знал, что больше половины бездомных — бывшие зэки. И еще какая-то их часть — прячется от полиции. А это означало высокий риск подвергнуть себя опасности просто так.

Как вариант — можно прикинуться таким же бездомным. Но тут возникала проблема — просто так бомжи не принимали людей в свои группы.

Он надел «полевые» штаны и свободную толстовку, которую не жалко. Он надеялся, что не придется вести бой, но все же надел кобуру. Никифоров не выделялся в толпе: он был среднего роста, широкоплечий, с темно-русыми волосами. И только темные карие глаза с золотистыми крапинками могли привлечь внимание и запомниться въедливым взглядом.

Следователь был в отличной форме. Он быстро понял, что чередование сидячей бумажной работы с более редкой, но долгой слежкой — ослабляет организм. В первые же месяцы службы он поправился, а потом удивился, когда почувствовал усталость во время ночного преследования подозреваемого. С тех пор, уже больше двадцати лет, каждый день Никифоров начинал с короткой зарядки, и днем, во время обеда, выходил во двор и подтягивался на турнике.

Федоров дал четкие инструкции, у кого можно расспросить об отце и что принести его соседям, а главное — где пробраться в заброшку. Никифоров осторожно отогнул сетку, загораживающую низкую, утопленную в асфальт старую дверцу, и, сильно согнувшись, открыл проход и пробрался внутрь дома.

— Эй, ты кто? — тут же раздался низкий сиплый голос.

«Эх ты, товарищ следователь, совсем забыл про пароль на входе», — подумал Никифоров. Ему действительно повезло, что «охранник» не оглушил его сразу, без разбора, кто и зачем пожаловал.

— «Привет чайному дому», мужик! Свои.

— Я тебя не знаю. К кому притащился? — из угла неуклюже выбрался и встал, прислонившись к стене, высокий мужчина, чье лицо было сплошь покрыто коростой.

— К Старому, — так последние годы назывался отец Федорова. «Черт, что это с ним», — подумал Никифоров. Он тут же бросил взгляд на руки охранника, но не смог их рассмотреть из-за полумрака прихожей. Подхватить заразу здесь можно, даже если не контактировать с бездомными. Он вполне мог уже заразиться чесоткой, просто коснувшись проволоки и дверной ручки.

— Нет его. Уже давно, — охранник вяло почесал пузо, не спуская, впрочем, внимательного взгляда с гостя.

— Да, я знаю. Я от его сына. Он просил поискать Старого... Вот, держите посылку, — следователь достал из кармана два пакетика вяленого кальмара и положил на шаткий стеллаж рядом с охранником. Тот милостиво кивнул.

— По лестнице на самый верх. Комната Старого — первая по счету.

— Сейчас есть кто-то из тех, с кем Старый общался?

— Есть. Дядя Ваня как раз вернулся. Остальные наши на юг двинули, к холодам приедут.

Никифоров хмыкнул. Не все опера и следаки, и в УГРО, и в СК, ездили на море. Бомжей, впрочем, не останавливало отсутствие денег, многие из них действительно спокойно путешествовали на перекладных электричках по всей стране, пусть и без комфорта.

Дом, затянутый снаружи тканью с красивой картинкой старинного особняка, внутри постепенно разваливался. Обои были сорваны, куски лепнины валялись по углам, под ногами похрустывало битое стекло. Впрочем, полы все еще выглядели довольно крепкими, лестница тоже.

Никифоров постучал по неродной фанерной двери, не полностью закрывающей проем входа в комнату.

— Доброго дня. Я по поводу Старого, — территория внутри дома была поделена и уже считалась частной собственностью. Здесь нельзя было ошибиться, нельзя входить без предупреждения.

— Входи, — голос за дверью оказался неожиданно высоким и молодым.

Никифоров вошел и огляделся. Место Старого было слева, в темном углу вдали от разбитого окна, так писал Федоров. Только теперь оно пустовало. Там валялось лишь несколько пакетов с барахлом. От противоположной стены отделился высокий молодой парень, весь в прыщах.

— Ушел он. Нечего тут ходить. Так и передай евойному сыну! Не осталось наследства, пролетел он, — дядя Ваня рассмеялся своей удачной шутке.

— Без проблем. С меня хавчик, с тебя — короткая история. Идет? — бездомные привыкли торговаться, и у них не бывало запасов. Следователь медленно полез в большой карман и достал несколько пачек вяленого мяса. Впрочем, по презрительной гримасе парня он быстро понял, что так дешево его не купить.

— А я сыт, мужик. Да и наследник подогнал Старому консерву. А Старый, понятное дело, все мне оставил. А вот от денег, от двух пятихаток не откажусь!

— Есть два косаря, — следователь по опыту знал, что у парня может и не быть информации, а его мигом вытолкают, если попробует вернуть деньги.

— Гони! — дядя Ваня ловко выхватил протянутые деньги, скрутил и засунул в карман штанов.

— Ну, Старый ушел в ночь. Мужики считают, бабы к нему пришли, вот он и того... Говорят, на каблуках такие притащились. Вот он все и бросил, хотя всегда меня везде, даже на «ништяки» брал, — парень говорил обиженно. Не понятно, на судьбу, которая разлучила их с Федоровым-старшим, или на самого бомжа.

Никифоров присел на корточки в углу, где, судя по оставшимся следам в пыли, недавно лежал спальник и мешки старого бомжа. Того, что описал Федоров, в комнате не было, значит, дядя Ваня уже успел загнать и спальник, и вещи друга. Только на полу, по направлению к двери и лестнице виднелись следы волочения.

«Ширина около тридцати сантиметров, знакомая картина», — подумал следователь. Он поднялся и прошел по комнате — ему не показалось, от окна в угол в пыли, которую позолотило садящееся солнце, отпечатались небольшие следы, похожие на треугольники.

За небольшой осколок стекла зацепилась тонкая полоска кожи со знакомым тиснением.