Осколки миров

Глава 10

Последний порог.

Полковник поднял непроницаемый взгляд на вошедшего и бросил две короткие отрывистые фразы на том же грубом диалекте:

— Bring ihn in die Zelle. Besser und füttere es. (нем. Отведи его в камеру. Получше и покормите).

Затем посмотрел на меня, и его взгляд снова стал задумчиво оценивающим. И уже на французском он произнёс:

— Жду вашего решения утром, капитан.

Кивнув на прощание, я развернулся и вышел вслед за стражником. И пока массивная дверь кабинета не захлопнулась за мной с глухим стуком, я чувствовал на спине тяжелый сверлящий взгляд полковника.

Не говоря ни слова, сменившийся конвоир, настоящий гигант с рублеными чертами лица, грубо взял меня под локоть и повёл в другую сторону. Мы спустились на этаж ниже, но не в сырые катакомбы, а в более обжитое крыло. Сопровождающий остановился у одной из дверей, отодвинул железную задвижку и толкнул меня внутрь.

Камера и впрямь была «комфортнее». Здесь находилась железная койка с тонким матрасом и даже потрёпанным одеялом. В углу стояла деревянная табуретка и жестяной таз с водой, а рядом с ним притулилось ведро, закрытое деревянной крышкой. Над столом горела тусклая электрическая лампочка, такая же как в коридоре. После каменного мешка эта комната казалась почти роскошью. Да и окно, пусть и забранное решёткой, давало доступ свежему воздуху и ночному сумраку.

Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я остался один, уставившись невидящим взглядом в незнакомые тусклые звезды чужого неба. Когда через несколько минут я подошел к койке и сел, то услышал, как в тишине жалобно заскрипели пружины.

Решение? Какого чёрта тут можно решать? Выбор между медленной смертью в степи и быстрой в атаке по приказу этого холодного прусского аристократа? «Война, которую можно вести с достоинством…» Хорошая ложь. Солдатская ложь, в которую мы все всегда верим, пока пуля не свистнет у виска…

Слегка открутив лампу, я погасил ее и лёг на спину, уставившись в потолок. Завтра утром мне предстояло выбрать себе судьбу. И обе вели прямиком в ад. Оставалось лишь решить, в каком из его кругов я хочу сгореть.

Сон, когда я него наконец погрузился, был абсурдным и тягучим как смола. Я снова стоял на палубе «Титаника», но вместо чёрных вод Атлантики вокруг простиралась бескрайняя степь, усеянная ржавыми обломками самолётов и танков. Полковник фон Штауффенберг в парадном мундире кайзеровского генерала дирижировал корабельным оркестром, который играл «Боже, Царя храни!», а неведомая белая рысь с синими глазами кружила в вальсе с японским офицером, чья сабля была сделана изо льда и таяла у меня на глазах, капая на палубу ледяной кровью.

Я проснулся от резкого скрежета железа. Когда сдвинули задвижку на двери. В проёме возникла вчерашняя массивная фигура тюремщика. Он молча вошёл, поставил на стол у стены металлическую миску и эмалированную кружку с куском серого ноздреватого хлеба. В миске дымилась густая похлёбка, от которой пахло мясом и луком, а из кружки тянул горьковатый бодрящий аромат кофе. На этот раз в его действиях не было тупого безразличия, ни грубости — только молчаливое исполнение приказа.

Дверь снова закрылась, но уже без грохота, послышался лишь тихий щелчок замка. Я подошёл к еде. Вытащил из миски ложку из непривычно легкого белого металла — алюминия, с отломленным кончиком. Я читал в газетах о диспутах, что нужно всю солдатскую амуницию производить из этого металла, чтобы облегчить ее вес. Похлёбка была простой, но наваристой, с кусками мяса и корнеплодов. Хлеб привычный, солдатский. Настоящая еда. Кофе обжёг губы, но разбудил сознание, проясняя мысли, обостряя чувства.

Я ел медленно, чувствуя, как тепло пищи растекается по измождённому телу, наполняя его силой, которой ещё предстояло найти применение. И понимал: это аванс. Цена, которую полковник платил за мой выбор. И молчаливое, но оттого ещё более весомое напоминание: за этими стенами меня ждёт лишь холодная похлёбка из миски Степи, которую придётся добывать самому, каждый глоток оплачивая кровью и риском для жизни.

Решение ещё не было принято окончательно. Полковник упомянул других обитателей этой степи: кланы, форты… Возможно, там есть и поселения моих соотечественников, выходцев из России, затерянные среди этого хаоса. Но, чует моё сердце, путь к ним мне не укажут. А искать их в одиночку — всё равно, что искать иголку в стоге сена, который простирается до горизонта и кишит хищниками. Иголку, которую, возможно, и вовсе не успею найти…

Я допил кофе, поставил пустую кружку на стол и снова лёг на койку, глядя в решётчатый квадрат окна, где ночь начинала медленно отступать. Скоро придёт утро. И с ним мой выбор.

Через два часа тягостных раздумий, мой усталый мозг не выдержал и меня сморил сон, что было не удивительно из-за физического и нервного перенапряжения последних часов. Несмотря на глубокий сон без всяких сновидений, я проснулся сразу, когда тишину камеры прервал резкий скрип двери. Хотя лампа не горела, от решетчатого окна поступало достаточно света, чтобы понять — утро наступило достаточно давно. Я покосился на запястье, с сожалением вспомнив, что мой дорогостоящий хронограф, полученный за одно из ранений, потерян в водах Атлантики.

В проёме, заполняя его собой, возник всё тот же тюремщик. Его глаза, маленькие и подслеповатые, бегло окинули меня, будто проверяя, на месте ли живой товар. Он пробасил короткую отрывистую фразу, ясную и без перевода, прозвучавшую как удар камня по льду:

— Komm. Der Oberst wartet.

Пришло время. Я встал, поправил на себе потрёпанную одежду. Боль в плече притупилась, но всё ещё напоминала о себе тупым нытьём. Конвоир развернулся и зашагал вперёд, не оглядываясь, в полной уверенности, что я последую за ним.

И я пошёл. По коридору, где тусклые лампы всё так же бросали на стены прыгающие тени. Мимо таких же запертых дверей, в кабинет, где решались судьбы этого обломка мира.

Ничего не изменилось. И всё изменилось. Внутри назрел выбор. И он был предрешён, как предрешено падение камня, брошенного в пропасть. Оставалось лишь озвучить его.

Конвоир остановился у знакомой дубовой двери, стукнул костяшками и, не дожидаясь ответа, толкнул её. Жестом показал мне войти, а сам остался в коридоре, прислонившись к стене, будто каменный идол. На этот раз в пути не было ни толчков, ни грубостей — лишь молчаливое исполнение приказа. И привычная очередность изменения манеры их исполнения…

Я переступил порог. Полковник фон Штауффенберг сидел за своим столом в той же позе, что и накануне. На нём был уже не китель, а тёмно-зелёный полевой мундир, на плечах погоны с зигзагами звания. Перед ним лежала карта, испещрённая непонятными значками.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни вопроса, ни нетерпения. Была лишь привычная ко всему готовность.

— Ну что, капитан? Вы определились?

Я выпрямил спину, по старой, почти забытой привычке стараясь придать своему измождённому телу подобие военной выправки.

— Определился, господин полковник.

В кабинете повисла пауза. Густая и звенящая.

— Вы правы, одному не выжить, — мои слова прозвучали чётко, отчеканивая каждый слог. — Прежде чем дать окончательный ответ, у меня есть пара вопросов.

Брови полковника чуть приподнялись. Но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь деловую готовность к диалогу.

— Каких же?

— Первый, языковой барьер. Я не владею немецким. А ваши люди, по крайней мере, те, что пленили меня, не знают ни французского, ни русского. Как я смогу понимать приказы и действовать в строю?

— Разумный вопрос, — кивнул фон Штауффенберг. — Это учтено. Под моим началом есть… специализированное подразделение. Сборная рота, если хотите. Там служат выходцы из двуединой монархии: австрийцы, венгры, богемцы. Среди них есть и те, чьи языки отдалённо похожи на русский. Чехи, словаки. С ними вы сможете объясняться, а заодно и подтянете немецкий. Армейская среда — лучший учитель. Второй вопрос?

Я сделал небольшой вдох, сознавая, что следующий момент покажет, имею ли я дело с человеком чести или просто с расчетливым тюремщиком.

— Вещи, что были при мне. Моё оружие, личные предметы. Их вернут?

Полковник внимательно посмотрел на меня. Его взгляд стал пристальным, оценивающим.

— Наган и японский клинок малопригодны в современных стычках, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали нотки холодного прагматизма. — Но как память о прошлой жизни… Да, они будут возвращены. После присяги. В том числе это касается и кольта. Что же до рационов и аптечки, это будет считаться казённым имуществом. Вы получите стандартное довольствие. Ваши вещи из баула — одежда, награды, разумеется, ваши. Мы не мародёры, капитан. Мы — армия.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе.

— Устраивают ли вас такие условия?

В его тоне не было ни вызова, ни уговоров. Был простой вопрос, требующий простого ответа.

— Устраивают, господин полковник, — я произнес свои слова, твёрдо глядя ему в глаза. — Я готов принести присягу.

Полковник поднялся из-за стола. Его движения были выверенными, лишёнными малейшей суеты, словно каждое действие было частью давно отработанного ритуала. Он медленно подошёл к стене, где в простом деревянном обрамлении висел флаг. Не красно-золотой имперский штандарт, который я мог бы ожидать, а строгое чёрно-белое полотно с прямым угловатым крестом, напоминающим орудийный прицел. Символ был мне незнаком, чужд, но он дышал холодной безличной силой, словно вобрал в себя всю суровость этого места.

— Встаньте здесь, — его голос прозвучал тихо, но с железной интонацией, не терпящей возражений. Он указал на точку на каменном полу прямо перед столом. — Присяга здесь не имеет отношения к давно исчезнувшим тронам и нациям. Она — клятва верности этому форту. Единственному дому, что у нас остался. И тем, кто в нём живет. Это всё, что имеет значение теперь.

Он обошёл стол и встал напротив меня, выпрямившись во весь свой немалый рост. Его лицо, освещённое светом лампы, было серьёзно и непроницаемо как маска. В его позе читалась многовековая тяжесть командования.

— Повторяйте за мной.

Он начал говорить на том же чистом французском, но слова, которые он произносил, были лишены привычной ему интеллигентской утончённости. Они были тяжёлыми, как булыжник мостовой, и отточенными, как боевой клинок.

— Moi, Pierre Volkov, capitaine, en pleine conscience et de mon plein gré…

(Я, Пётр Волков, капитан, в полном сознании и по собственной воле…)

Я повторял, чувствуя, как каждое слово ложится на душу несмываемым клеймом. Это не была пустая формальность. В тишине кабинета, под взглядом этого человека из другого времени, клятва звучала как приговор самому себе.

— … jure fidélité et obéissance au Fort Siegfried, son commandant et ses lois.

(…клянусь в верности и повиновению Форту «Зигфрид», его коменданту и его законам.)

— Je fais le serment de défendre ces murs contre toute menace, extérieure ou intérieure…

(Я даю клятву защищать эти стены от любой угрозы, внешней или внутренней…)

— … de ne point épargner ma vie dans ce combat, car ici ma vie et mon devoir ne font qu'un.

(…не щадить жизни своей в этой борьбе, ибо здесь моя жизнь и мой долг суть одно.)

Фраза «ne font qu'un» — «суть одно» отозвалась во мне ледяным эхом. Это было окончательное слияние с этим местом, отречение от всякой надежды на иное будущее.

— Je renonce à mes anciens maîtres, à mes anciennes querelles…

(Я отрекаюсь от прежних властей, от прежних распрей…)

В горле встал ком. Россия… Брат… Я проглотил их, заставив себя произнести следующее:

— … et accepte que mon destin soit désormais lié à celui de cette forteresse et de ceux qui l'habitent.

(…и принимаю, что отныне моя судьба связана с судьбой этой крепости и тех, кто в ней обитает.)

— Que cette volonté soit mon armure, et ma fidélité — mon arme.

(Да будет эта воля моей бронёй, а моя верность — моим оружием.)

— Ainsi, je le jure.

(Таким образом, я клянусь.)

Когда последнее слово прозвучало, в кабинете воцарилась густая давящая тишина, нарушаемая лишь треском горящих в лампе углей. Полковник несколько секунд молча смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто проверял на прочность только что выкованную связь.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в этом слове была не удовлетворённость, а констатация свершившегося факта. — Присяга принята. Отныне вы солдат форта «Зигфрид». Ваше звание капитан сохраняется, но пока что номинально. Вам предстоит доказать свою состоятельность в новом подразделении на деле. — Он повернулся к двери. Его голос прозвучал громким, командным тоном:

— Unteroffizier!

Дверь открылась мгновенно, словно часовой не отходил от неё ни на шаг. Вошёл тот же конвоир, но теперь в его позе и выражении лица не было и намёка на прежнюю грубую безучастность. Теперь это была подчёркнутая чёткая выправка подчинённого.

— Вас отведут в распоряжение фельдфебеля Вебера. Он введет вас в курс дела.

И, перейдя на немецкий, приказал уже моему сопровождавшему:

— Bringen Sie den Hauptmann zu Feldwebel Weber.

— Jawohl, Herr Oberst! — чётко, как удар сапогами по плацу, отчеканил унтер-офицер и повернулся ко мне. — Folgen Sie mir, Herr Hauptmann.

Его тон изменился кардинально. В нём появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение к чину. Или, по крайней мере, официальное признание моего нового статуса — статуса своего соратника.

Я бросил последний взгляд на полковника. Тот уже снова склонился над картой. Его внимание было полностью поглощено стратегией вечной войны, в которую он только что вписал и мою жизнь.

Я вышел из кабинета, и дверь закрылась за мной уже с иным звуком. Не захлопнулась как дверь темницы, а затворилась ровно — как дверь в новую, пугающую и неведомую жизнь. Унтер-офицер, теперь уже мой проводник, ждал меня в коридоре, приняв строевую стойку.

— Hier entlang, Herr Hauptmann. — Он коротко указал рукой вглубь коридора, в сторону, откуда доносились приглушённые звуки жизни гарнизона.

И я пошёл за ним, оставив в прошлом одно чистилище и шагнув в другое. Но на этот раз не с пустыми руками и отчаянием в сердце, а с призрачным оружием в руках и чёткой, пусть и мрачной, целью перед собой.