Осколки миров

Глава 21

Одинокий рыцарь.

Степь поглотила солнце, утопив его в багрово-лиловой полосе на западе. Холод наступал стремительно, как прилив, незримый и всепроникающий. Он пробирался сквозь слои шинели, щипал уши и нос, заставляя скупые слёзы выступать на глазах. Словно достопамятная атлантическая вода, только медленнее и коварнее. Дневной зной сменился ледяным, колючим дыханием ночи. Мы остановились на ночлег в ещё одном каменном обрамлении — широкой лощине между двумя грядами тёмных холмов, словно на спине гигантского доисторического зверя.

Разводить костры строго запретили. Ужинали в темноте, почти на ощупь, но уже не салом и хлебом, а каждому выдали по консервной банке с овощным рагу. Густая, безвкусная масса, не согревала ни тело, ни душу. Люди жались к ещё тёплым моторам грузовиков, кутались в шинели, пытаясь сохранить крупицы тепла.

И тут случилось маленькое чудо. Пока мы ели, несколько моих новых сослуживцев принялись раскатывать у самого подножия холма огромный брезентовый тент. Двое других ввинтили в каменистую почву складные опоры. Без лишних слов, слаженными движениями и щелчками скоб они возвели просторную палатку, куда, без сомнения, поместится весь наш отряд. Работали они молча и привычно, как хорошо отлаженный часовой механизм.

— Видишь? — тихо сказал Ян, кивнув в ту сторону. — Сезонные ветра начинаются, как говорят. Краузе не дурак, мёрзлый стрелок — мёртвый стрелок.

Я сидел, привалившись к своей котомке, и смотрел вверх. Небо здесь, лишённое городской дымки и огней, было ослепительным. Млечный Путь раскинулся пыльной, сияющей рекой, и посреди этого великолепия висел серп чужой Луны. Большая, неровная, с ядовито-синими и гнилостно-зелёными пятнами, она напоминала синяк на подбитом глазу. Луна освещала степь призрачным, неживым светом, отбрасывая на нас и наши вещи бледные, размытые тени. Свет, в котором хотелось замереть и не дышать, чтобы не привлечь внимания.

— Красиво, — прошептал Ян, следуя за моим взглядом. — И жутко. Как в планетарии, только без крыши и с риском быть съеденным.

Он протянул мне металлическую флягу. На этот раз оттуда пахло не водой, а чем-то крепким и резким.

— На, глотни. Согреешься. Только немного и прикройся шинелью.

Я сделал небольшой глоток. Огонь прожёг горло, разлился по желудку тёплой волной. Это была не водка, а какой-то грубый самогон, отдающий дымом и горечью — не то полыни, не то ещё каких трав. Но он делал своё дело.

— Спасибо.

— Не за что. В ночном холоде без этого никак. Хотя Краузе, конечно, против. И нам не поздоровится, если он что учует.

Я вернул флягу, ощущая, как ложное тепло расходится по жилам, обманывая тело. Ноги всё равно оставались кусками льда.

Когда палатка была готова, нам выдали по матерчатому свертку и дали знак заходить. Внутри пахло брезентом и пылью — запахом временного убежища. Ветер, этот тоскливый, завывающий голос степи, внезапно стих, превратившись в глухой, отдалённый рокот по ту сторону полотна. Давление, неосознанное, но постоянное, будто с плеч свалилось. Здесь не было тепло, но по крайней мере, было тихо и сухо. Казалось, можно наконец выдохнуть, позволить себе хоть немного забыть о напряжении.

Простое отсутствие ветра ощущалось настоящей роскошью, как глоток свежего воздуха в душной комнате. Люди, молча и с почти благоговейной осторожностью, расправляли свои спальники, устраиваясь на разостланном брезенте. Воздух был пропитан общим, невысказанным напряжением — не от явной опасности, а от тесного соседства двадцати усталых, вооружённых мужчин в замкнутом пространстве. Каждый чувствовал присутствие другого, каждый был начеку, и знал, как опасен снаружи мир.

Я устроился в углу, спиной к холодному брезенту, и принялся раскатывать свой спальник. Тишина внутри была обманчивой, хрупкой. Где-то за стеной палатки ветер продолжал свою однотонную, скорбную песню, напоминая, что это лишь передышка.

— Ян, — тихо спросил я, кивнув в сторону входа, где маячили чьи-то силуэты. — А дозоры? Нас с тобой в график не ставили?

Укладывавшийся рядом Ян лишь фыркнул. Он не оборачивался, его движения были медленными, вымученными после целого дня тряски в грузовике.

— А тебе охота? — он наконец повернул голову, и в призрачном свете, пробивавшемся сквозь брезент, его лицо казалось высеченным из камня, и тоже измученным после долгой дороги в неудобном положении. — Дозоров будет три смены. Счастливчики, которым не повезло по жребию. Краузе любит демократию перед лицом опасности. Говорит, так честнее. — Он зевнул, широко и беззвучно. — Но мы с тобой, Петь, в этот прекрасный лотерейный клуб не входим.

— Почему? — я почувствовал не облегчение, а лёгкий укол чего-то похожего на обиду. Меня словно выделяли, ставили на особую полку. Хотя Краузе, помнится, говорил, что выделять меня не будет. Значит, врёт. Или обстоятельства меняются быстрее приказов, быстрее слов.

— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.

Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.

— Дай сюда. Это молния.

Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.

Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.

Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.

К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.

Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.

Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.

В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.

Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.

Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.

Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.

Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.

— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.

Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.

— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.

Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура:

— Проклятие… Призрак из учебника истории.

— Ruhe! — отрезал Краузе, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме привычного холодка — острая, хищная настороженность, предвещающая опасность. Он быстро отдал приказ в микрофон, а затем повернулся к нам. — Adolf und Otto! Vorwärts, auf die Flanken. Krabbeln! Alle anderen — Rundumsicherung. Wolkow! Zu mir. Sofort.

Я спрыгнул с подножки, чувствуя, как под ложечкой холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок. Ян двинулся следом, негромко проронив:

— Лейтенант отправил Адольфа и Отто фланги проверить.

Краузе, не отрывая бинокля от глаз, тихо спросил у стрелка рядом:

— Ist er allein?

Тот, секунду помедлив, ответил:

— Scheint so, Herr Leutnant. Keine Bewegung. Nur er. Und… Krähen. Drei Stück auf den Steinen rechts.

Краузе опустил бинокль и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и прижимающим.

— Ein Idiot, ein Heiliger oder ein Köder, — констатировал он, снимая с предохранителя свой пистолет-пулемёт, и этот щелчок прозвучал оглушительно в окружающей тишине. Затем перевёл взгляд на Яна. — Erkläre ihm. Er spricht. Nur er. Latein. Wer er ist, was er hier will. Du übersetzt mir jedes Wort, jede Betonung. Macht er einen Schritt runter — Warnung. Macht er eine Bewegung mit der Lanze — erledigen. Klar?

Ян кивнул и быстро перевёл мне:

— Он говорит: идиот, святой или приманка. Ты будешь говорить. Только ты. Латынь. Спроси, кто он и что ему здесь нужно. Я буду переводить ему каждое слово, каждую интонацию. Сделает шаг вниз — предупреждение. Поднимет копьё для броска — пристрелить. Ясно?

Я кивнул, несколько мгновений осмысливая сказанное, пытаясь уложить в голове эту сюрреалистическую ситуацию. Затем мы двинулись вперёд по склону, оставляя машины позади. Камни хрустели под сапогами. Воин наверху не шевелился, лишь следил за нами. Теперь я видел его лучше. Кольчуга была ржавой, со сбитыми кольцами на плече. Она была покрыта коркой застарелой грязи, запёкшейся рыжей пылью и белыми разводами пота. На плече, где кольца были сбиты, тускло поблёскивала заплата из более тёмного, сыромятного железа, словно шрам на старом теле.

Из-под стёганого подшлемника, пропитанного жиром и потом, виднелось лицо, вырезанное голодом, солнцем и безумием. Щёки провалились, обнажая череп, обтянутый кожей цвета старого пергамента, с впалыми щеками и глубоко провалившимися глазницами, в которых тлели два уголька. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд человека, который уже пережил конец своего мира и теперь с недоумением наблюдал за началом другого, ещё более нелепого.

Я остановился в двадцати шагах, подняв пустую ладонь. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой гнетущей тишине, разрываемой лишь ветром:

— Salve, miles! Quis es? Приветствую, воин! Кто ты? Pacem ferimus. Мы несём мир.

Фигура дрогнула. Глаза, похожие на тлеющие угли, расширились, уставившись на мою форму, на винтовку в моих руках, Яна и Краузе за моей спиной, на грузовики внизу. Его губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились. Голос был похож на скрип ржавых петель.

— Lingua Romana… sed vestimenta daemonum! Язык Рима… но одеяния демонов! — проговорил он, выпрямившись. В его иссохшей, измождённой позе появилась исступлённая мощь фанатика. Он не был высок, но в этой готовности к последней битве казался гигантом, выросшим из самой земли. — Отойди, исчадие! Не искушай праведника личиной святых слов! Я вижу ваши железные колесницы без коней, что рычат, как вавилонские звери! Вижу ваши чёрные жезлы — палицы погибели! Вы пришли из бездны, чтобы забрать мою душу, но она принадлежит только Господу и Гробу Его!

Ян тут же, быстро, переводил мои отрывистые фразы за моей спиной на немецкий для Краузе.

— Мы такие же люди, как и ты! — крикнул я, чувствуя, как латынь путается на языке от этого напора безумия, от этой стены его непонимания. — Мы предлагаем хлеб! Воду! Panem! Aquam!

— Ложь! — его крик перешёл в визгливый, надрывный вопль. Он потряс копьём, указывая на наши машины, словно на врата из ада. — Хлеб из Геены! Вода из рек Содома! Я, Готфрид, рыцарь Христов, шёл освобождать Иерусалим, а не пить с посланцами Антихриста! Это место — преддверие ада, где вам, его приспешникам, и место! Vade retro, Satana! Отойди, Сатана!

Рыцарь сделал шаг вперёд, и ветер донес до меня смрад немытого тела и нечистот, запах отчаяния и безумия. Теперь я видел не просто усталость — я видел последний, сокрушительный крах разума, не выдержавшего встречи с невозможным. Вера, единственный его якорь, обратилась в манию, а мы стали её воплощением.

— Уходите! — продолжал он, слюна брызгала с его губ. — Не оскверняйте землю под своими… колесницами адскими! Или примите смерть от руки воина Господня!

Он занёс копьё, но не для броска в нас. Его дикий, невидящий взгляд был обращён куда-то внутрь себя, в тот последний бастион совести, который ещё держался. Внезапно ярость в его глазах погасла, сменившись странным, леденящим до спокойствия просветлением. Он повернул древко, упёр тупой конец в расщелину между камней, а остриё, отточенное до сияющего лезвия, направил себе под челюсть, точно в мягкую ямку у основания горла.

— Готфрид из Лотарингии… выбирает свою смерть, — его голос внезапно стал тихим и ясным, почти нормальным. — Лучше пасть от своей руки, чем принять дары из уст дракона. In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum…

Он бросил на нас последний взгляд бездонного презрения и жалости, взгляд, который пронзил меня насквозь. Потом с силой рванул всем телом навстречу острию.

Тупой, влажный звук удара, хруст. Тело не упало сразу. Оно замерло на миг, будто не веря, что всё кончено. Потом медленно, почти невесомо, осело на колени и повалилось на бок. Копьё, торчащее из-под бороды, дрогнуло и замерло.

Ветер гудел, завывая в новую, только что открытую пустоту.

Краузе медленно опустил свой пистолет, который успел выхватить из кобуры. Его лицо было каменным.

— Verdammter, ausgebrannter Narr, — выдохнул он беззвучно, больше для себя. Затем обернулся к стрелкам и отдал приказ, который Ян тут же перевёл мне шёпотом: — Всё. Проверить, мёртв ли? Если мёртв — по машинам. Немедленно.

Мы шли назад, и камни под ногами казались чужими. Я не видел лица Яна, но чувствовал его напряжение, натянутое как струна. В голове гудело. Он назвал нас демонами. И в его безумии была своя страшная правда — для него мы ими и были. Не люди из другого времени, а существа из кошмара, отрицающие всё, во что он верил.

Мы с Яном снова уселись на свои места, а я приник в бойнице. Двери грузовика захлопнулись с таким звуком, будто закрылся склеп. Когда колонна тронулась, объезжая сопку, мне привиделся в боковом зеркале тёмный, сгорбленный силуэт с торчащим в небо древком, одинокий и нелепый, который медленно уменьшался, сливаясь с камнями, пока не превратился в ещё одну неровность на теле Степи. Ещё один обломок. Ещё одна история, которую этот мир не стал слушать до конца. Исповедь, оборванная на полуслове.

Ян молча протянул флягу. Я отпил. На этот раз самогон горел не только в горле. Он жег что-то внутри, стыдное и тяжёлое, понимание, что мы, может быть, и вправду несли с собой не спасение, а ещё один приговор этому миру.

Мы снова выдвинулись в путь, и теперь мёртвые, просветлённые глаза рыцаря Готфрида, казалось, смотрели нам вслед отовсюду — из-под каждого камня, из глубины каждой тени, из самого этого бескрайнего, абсолютно равнодушного ада, который одним он дарил бессмертие, а другим — лишь выбор, как именно умереть.