Осколки миров

Глава 17

Осколок асфальта.

Ослепительно-белый световой столб продержался недолго — всего несколько мгновений. А потом он просто пропал, словно его и не было.

Там, где секунду назад бушевала слепая энергия, теперь лежал кусок дороги, очень похожий на тот, который мне встретился по дороге к черной стеле.

Дорога была абсолютно плоской, неестественно чёрной, с ярко-жёлтой разметкой, резко контрастирующей с бурой степной почвой.

И на этом асфальтовом пятачке длиной не более ста саженей творился кромешный ад.

На нем находилось несколько повозок, нет, машин, чем-то похожих на те, которые я рассматривал только на страницах иллюстрированных журналов. Только эти не выглядели как конные экипажи с выпряженными из них лошадьми. Их формы были более обтекаемыми, вытянутыми, и придавали автомобилям стремительный, фантастический вид. И все они были вбиты друг в друга, создавая груду искорёженного металла и стекла, а многие издавали пронзительные звуки, еще больше создавая впечатление полного бедлама.

— Матерь Божья… — прошептал Ян, и в его голосе был не мистический ужас, как у меня при виде серебристой капли, а простое человеческое потрясение. — Целый кусок трассы…

Шульц, не говоря ни слова, вновь защелкал кнопками сбоку и, подняв черный телефон, произнес короткие сухие фразы, видимо, вызывая помощь из форта. И мне не требовался перевод, чтобы это понять. Закончив, он рванул наш броневик вперёд и подъехал к самому краю черной дороги. Мы высыпали наружу. Воздух был густым и горьким от дыма, такого вонючего и мерзкого, что меня чуть не вырвало.

Один из автомобилей, высокий, некогда белый, с синей полосой и надписью «POLICE» на боку, лежал на крыше, и его колёса бессильно торчали в воздухе. Из-под одной из машин, похожей на расплющенного жука, вырывался огонь и густой едкий чёрный дым, пахнущий горелой резиной и горелым газолином. Клаксон выл из перевёрнутой машины, а его звук резал слух с настойчивостью безумца.

Я видел, как Ганс, не меняя своего вечно скучного выражения лица, взвёл затвор своей винтовки и принялся методично осматривать окрестности, стволом указывая Яну на тёмные участки между горящими обломками.

Шульц выкрикнул что-то отрывистое и хриплое. Я уловил только два знакомых слова, врезавшихся в сознание: «Feuer!» и «Zurück!»

— Горит и назад? — переспросил я, пытаясь понять.

— Бензобак! Может рвануть! — рявкнул Ян, уже сорвав с нашего броневика небольшой красный баллон. — Отойди!

Он рванул к охваченной пламенем машине и принялся заливать огонь белой пеной. Я последовал за ним, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Сквозь паутину треснувшего стекла я увидел движение — окровавленную фигуру, которая судорожно дёргалась, пытаясь высвободиться из металлической западни.

— Ян! Здесь живой! — закричал я, пытаясь перекрыть рёв огня и вой клаксона.

Ян, закончив с огнём, швырнул пустой баллон и, подбежав, ударил прикладом по стеклу. Оно треснуло, но не поддалось. Шульц, подскочив с другой стороны, вонзил штык-нож в уплотнитель и, используя его как рычаг, выдавил стекло и с грохотом открыл дверь.

В салоне пахло смертью, бензином и гарью. Человек в клетчатой рубахе, вся спина которого была залита алой кровью, громко стонал, перемежая стоны словами с общим корнем «фак». Его значение мне было хорошо знакомо — успел узнать за те полторы декады в Саутгемптоне в ожидании отплытия той проклятой посудины. Ноги водителя были страшно переломаны и зажаты смятым металлом. Глаза, полные животного ужаса и непонимания, метались по нашим лицам.

Шульц грубо оттолкнул меня плечом, давая себе пространство. В его руках оказались огромные кусачки с длинными рукоятями. Он вставил губки инструмента в смятый металл, впившийся в ноги раненого. Мышцы на его плечах вздулись буграми. Раздался короткий, оглушительный скрежет, и сталь подалась, словно мягкое дерево. Ещё один точный захват, ещё один скрежет и стальные тиски, сжимавшие ноги, разомкнулись.

Мы с Яном подхватили раненого под мышки и за брюки, потащив его прочь от горящих обломков, с трудом удерживая скользкое от крови тело. Его крики теперь были хриплыми, полными не столько боли, сколько шока.

— На землю! Аккуратно, — обернувшись ко мне, Ян пояснил распоряжение Шульца, и мы аккуратно, насколько это было возможно, уложили мужчину на асфальт.

Ганс был уже тут как тут. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме лёгкой скуки, но движения были быстрыми и выверенными. Он снял с разгрузки два широких ремня и, даже не глядя, набросил их на бедра раненого, чуть выше страшных размочаленных ран. Одним резким отточенным движением он затянул первый жгут. Раненый взвыл и еще больше побледнел. Второй ремень был затянут с той же безразличной безжалостностью. Пульсирующие потоки крови замедлились, став всего лишь ручейками. Но судя по тому, что я видел в бытность на войне, жить осталось бедолаге недолго. Если не умрет от остановки сердца от боли, то от потери крови точно.

Шульц недобро на меня зыркнул и что-то пробурчал себе под нос. Но Ян, похоже, хорошо разобрался в этой тарабарщине и перевел его слова:

— Осмотри остальные машины. Ищи живых.

Он сделал небольшую паузу, уже явно добавляя от себя лично:

— И это если что, стреляй не задумываясь. Не жди, не кричи, не разбирайся. Понял?

— Есть, — коротко ответил я. Сейчас не до лишних слов. Я сжал приклад своей винтовки и челюсти, чувствуя, как ладони становятся влажными. Возьми себя в руки, вспомни, что происходило на русско-японской войне. «Стреляй не задумываясь». Вся моя прежняя жизнь, все уставы и правила ведения войны рушились перед этой простой и чудовищной формулой выживания. Здесь идет другая война — война за выживание.

Развернувшись, я двинулся вдоль стального месива, заставляя себя смотреть не на общую картину ада, а выискивать выживших.

И где-то в глубине сознания холодным комком сидела мысль: первый раз убить человека, пусть и в бою, пусть и японца, было тяжело. Что же будет, если сейчас придётся нажать на спусковой крючок, не успев даже разглядеть лицо? Не успев понять мотивов действий встреченных, которые, как и я когда-то, оказались сейчас в невообразимой для них ситуации.

Заглянув в перевёрнутый полицейский экипаж, я окончательно убедился в том, что и без того было ясно по неестественной позе тел: оба полицмейстера были мертвы. Их пустые взгляды уставились в искорёженный потолок салона, а стеклянные осколки, словно бриллиантовая пыль, усыпали их мундиры.

Когда отошел от машины, я ещё раз окинул взглядом всю эту сюрреалистичную картину: клочок идеального асфальта, затерянный в бескрайней степи, и груду металла на нём. И тут мой взгляд уловил главного виновника этого ада.

Громадный, протяженный автомобиль, который перевозил брёвна, сейчас лежал на боку, словно сраженный гигант. Его прицеп разломился пополам, и массивные ошкуренные стволы деревьев, словно спички, разметались по всему участку дороги, придавив собой несколько автомобилей. И теперь, глядя на всю картину целиком, я будто воочию увидел, как это случилось: могучий грузовик внезапно, ни с того ни с сего не справился с управлением, словно пьяный ямщик на зимнем тракте. Водитель, похоже, рванул руль, пытаясь избежать столкновения с чем-то, и многотонная махина перевернулась. И, скользя по асфальту, устроила эту жуткую металлическую бойню, перемолов всё на своём пути.

Мельком глянул на раненого. Картина, открывшаяся мне, на секунду вытеснила весь окружающий ад. Шульц, стоя на коленях, уже подвесил к дверному косяку перевёрнутой машины стеклянную бутыль, от которой тянулся тонкий белесый шнур, соединённый с рукой пострадавшего. Прозрачная жидкость медленно капала из бутыли, устремляясь по шнуру.

Я невольно застыл. Неужели в будущем научились заменять кровь какой-то чудной жидкостью? Или это лекарство, вливающее в человека жизнь, чтобы раны не унесли её окончательно? В памяти возникло знакомство с Александром Богдановым, с которым я встретился в книжном магазине. Он же и привел меня в революционный рабочий кружок. Я вспомнил рукопись одного его фантастического романа, в котором он описывал, как марсиане переливали друг другу кровь и жидкости, чтобы стать едиными.

Богданов немного рассказывал и том, как делались попытки переливания жидкости в наших больницах. С большими предосторожностями, частыми смертями, если не обследовать больного тщательно. Но я знал, что в реальности, как всегда, все происходит и проще, и сложнее. А здесь, сейчас, Шульц проделывал это переливание совершенно буднично и привычно. И без всяких исследований, вне больницы, как некий волшебник, магией спасающий людей.

Я мотнул головой, словно пытаясь сбросить груз впечатлений. Как много мне еще нужно узнать! Хотя бы самые важные изменения в мирах, современниками которых являются мои соратники.

Впрочем, выяснять это можно будет и позже, — сухо одёрнул я себя, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Шульца. Сейчас нужно было искать выживших, а не разглядывать медицинские чудеса.

Скорым шагом, почти бегом, я двинулся вдоль смятых груд металла, вглядываясь в кровавое месиво, оставшееся от пассажиров и водителей. Я искал хотя бы намёк на движение, на любой признак живой души.

Но становилось ясно, что массивные брёвна, разметанные с чудовищной силой, не оставили никому ни малейшего шанса. Они смяли, расплющили, разорвали машины, смешав сталь, стекло и плоть в один неописуемый ужас. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь тем мерзким запахом горелого мяса, который я запомнил на всю жизнь, еще со времен боёв с японцами.

Поравнявшись с огромной перевёрнутой кабиной грузовика и обойдя её, я замер. Вместо очередного бездыханного тела я увидел живого человека.

Он был молод, худощав, с бледным, испачканным кровью и грязью лицом. Его тело неестественно вывернуло, зажав между сиденьем и смятым рулём. Но его правая рука, дрожащая от напряжения и боли, была поднята. И в ней, сверкая никелированной сталью, находился короткий блестящий револьвер, который был направлен прямо на меня.

Время словно замедлилось. Я видел его широко раскрытые, полные животного ужаса и непонимания глаза. Видел белые костяшки на его пальцах, сжимавших рукоятку. Слышал собственное сердце, застучавшее где-то в висках.

«Стреляй не разбираясь», — слова Яна прозвучали в памяти оглушительно громко.

Но я не стрелял. Я видел в этом парне не врага, а всего лишь напуганного, искалеченного человека, который, как и я, когда-то, внезапно оказался вырван из своего мира и был брошен в чистилище.

— Не… — начал я по-русски, медленно поднимая свободную руку ладонью вперёд в универсальном жесте мира. — Мы… помогаем…

Он не понимал ни слова. Его палец судорожно дёрнулся на спусковом крючке.

Грохот выстрела, короткий и резкий, как удар хлыста, рассек воздух.

И в тот же миг со мной случилось нечто. Мою грудь и всё тело пронзила ледяная волна — не боль, а странное пронизывающее оцепенение, будто меня на мгновение окунули в ледяную воду, состоящую из иголок. Рука, которую я поднял, на глазах стала полупрозрачной, замерцала, как в измученном жаждой сознании мерцает в зной мираж. Я почувствовал, что сквозь меня: плоть, кости и внутренности прошло что-то твёрдое, быстрое и не оставило ничего, кроме этого призрачного холода. Ни крови, ни дыры, ни боли. Лишь леденящее ощущение, что пуля прошла насквозь, не задев меня физически. Словно я на миг стал призраком, прямо как та белая рысь, которая едва не прервала мою вторую жизнь…

Я стоял, не двигаясь, всё ещё глядя в глаза юноше, в которых дикий ужас теперь смешивался с полным абсолютным недоумением. Он видел, что выстрелил в меня в упор и не промахнулся. Но ничего не произошло. Мотнув головой, я до крови прикусил губу, сбрасывая наваждение от происходящего, и волна оцепенения исчезла, приводя меня в чувство и возвращая в реальность.

Время, до этого тянувшееся как смола, вдруг рвануло с бешеной скоростью. Инстинкт, выдрессированный японскими пулями под Мукденом и вновь понадобившийся уже здесь, сработал быстрее мысли. Моё тело будто само совершило резкий короткий бросок приклада к плечу и шаг в сторону, чтобы уйти с линии поражения. Мускулы рук, уже обученные новому оружию, сами вскинули и направили ствол. Я почти не видел мушку, лишь смутный силуэт его головы на фоне искорёженного металла. Палец плавно спустил спусковой крючок, пытаясь опередить этого безумного стрелка, вновь начавшего поднимать револьвер.

Грохот выстрела оглушительно прокатился в тишине, как удар кузнечного молота после щелчка бича, опередив тонкий щелчок его револьвера. Его пуля ударила в место, где меня уже не было.

Тяжёлая винтовочная пуля ударила водителя в переносицу. Не было ни секунды на осознание, ни последнего взгляда. Его голова дёрнулась назад с чудовищной скоростью, словно марионетка, которую дёрнули за нитку. Кость провалилась внутрь, смятая страшной силой. На месте его носа образовалась кровавая воронка, уходящая вглубь черепа. Белое, алое и тёмное смешались в один миг.

Рука с револьвером дёрнулась в судороге и безвольно упала. Тело, до этого напряжённое в агонии, разом обмякло в стальных тисках, будто из этого парня вытащили стержень.

Быстро выскочив из-за грузовика и пребывая в немалой растерянности от произошедшего, я крикнул в сторону своих товарищей голосом, сорвавшимся на хрип:

— Всё нормально! Чисто!

Ян и Шульц уже стояли в полной боевой готовности, укрывшись за обломками перевернутого экипажа. Стволы их винтовок смотрели прямо на меня. Увидев, что я цел и размахиваю свободной рукой, они медленно опустили оружие.

Внутри всё ещё кипел нервный азарт. Нужно будет аккуратно расспросить про эту, уже во второй раз проявившуюся странность. Бьюсь об заклад, что это связано с белёсой рысью, чей филей я отведал несколько дней назад.

После случившегося я осторожно и с вниманием обошел место аварии по кругу, но живых больше не обнаружил. Только тишина прерывалась завываниями ветра, да сладковатый запах смерти въедался в одежду.

Спустя два часа к нам подошла кавалькада из форта: несколько грузовиков с бойцами и странная машина с краном… Дело закипело с привычной для здешних обитателей мрачной расторопностью. Раненого, уже без сознания, погрузили в один из фургонов. Он уехал первым, и я мысленно пожелал ему удачи — в этом мире её нужно вдвое больше.

Затем заработал кран. Его стрела, словно клюв гигантской птицы, впивалась в искорёженный металл, со скрежетом отрывая одну машину от другой. Общими усилиями мы перевернули более-менее целые автомобили на колеса, сцепив их друг с другом в этакий несуразный поезд.