Осколки миров

Глава 8

В плену.

Сознание вернулось ко мне медленно и нехотя. Я пришёл в себя в кромешной тьме. Не в той, что наступает с ночью, а в густой, спёртой, почти осязаемой темноте подземелья или запечатанного склепа. Первым на авансцену сознания вырвалось обоняние. Воздух был тяжёл и сладковато-гнилостен, пропах прелой соломой, потом, ржавым металлом, запахом мочи и дерьма.

Потом пришла боль. Не одна, а целый хор. Дирижировал им тяжёлый раскалённый молот, мерно бившийся о наковальню изнутри моей черепной коробки. Каждый удар отзывался тошнотворной волной от висков до самого основания шеи. Вторила ему тупая знакомая нота в плече, где шрамы от когтей рыси напоминали о себе жгучим воспалённым пульсом.

И, наконец, накатила жажда. Всепоглощающее животное требование влаги. Горло было пересохшим и шершавым, как наждачная бумага. Язык прилип к нёбу неподъёмным грубым комом. Голод пока был тише. Лишь сводящая спазмом пустота под рёбрами. Но я знал, что скоро он заявит о себе в полный голос.

Я попытался пошевелиться и издал хриплый непроизвольный стон. Тело затекло и одеревенело. Подо мной скрипела и осыпалась прелая солома, тонким слоем лежавшая на холодном каменном полу. Я провёл по нему ладонью — шероховатый, покрытый слоем пыли и какой-то мелкой трухи.

Сколько я здесь? Часы? Сутки?

Мысли путались, с трудом пробиваясь сквозь свинцовую пелену боли и слабости. Последнее, что я помнил… Вспышка в затылке. Угрюмые лица солдат в странной пёстрой форме. Рёв их самоходной повозки… Значит, меня не прикончили. Взяли в плен. Но зачем? Кому я мог быть нужен в этом богом забытом мире?

Сдавленный кашель вырвался из пересохшего горла, и я замер, прислушиваясь к эху. Оно было коротким, глухим, упёршимся в близкие твёрдые стены. Помещение было маленьким. Очень маленьким.

Собрав волю в кулак, я заставил себя сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало с новой силой. Я упёрся спиной во что-то холодное и шершавое. Вытянув вперёд руки, я через пару десятков сантиметров наткнулся на противоположную стену. Скорость, с которой моё личное пространство нашло свои границы, повергла в лёгкий шок. Это была не комната. Это был каменный мешок. Карцер.

Я ощупал стены. Грубый необработанный камень, местами склизский от сырости. Ни дверей, ни окон. Сверху обнаружилась такая же каменная глыба. Паника, холодная и цепкая, начала подбираться к горлу. Я заставил себя дышать глубже, несмотря на спёртый воздух.

Методом бесконечно медленных осторожных движений в кромешной тьме я начал тактильную разведку. Мои пальцы, ставшие на время моими глазами, скользили по полу, просеивая солому. Ничего. Ни крошки, ни намёка на что-то полезное. Только пыль, труха и холод камня.

Внезапно где-то снаружи, за стеной, раздался скрежет железа. Громкий, резкий, заставляющий вздрогнуть. Послышался топот шагов. Тяжёлых, размеренных, приближающихся.

Прямо передо мной с оглушительным лязгом, от которого я вздрогнул всем телом, сдвинулся какой-то запор. В стене, казавшейся монолитной, внезапно возникла вертикальная щель, и в неё хлынул тусклый, слепящий после абсолютной тьмы свет факела или масляной лампы.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной его руке был факел, коптящий чёрным дымом, в другой — деревянная плошка и глиняный кувшин.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной руке у него болталась лампа, наполнившая мою каморку неровными тенями, и коптящая черным дымком, в другой — деревянная плошка и небольшой глиняный кувшин.

Он бросил на меня беглый, ничего не выражающий взгляд. Взгляд человека, видевшего сотни таких, как я. Слегка наклонился и поставил на пол лампу. Освободившейся рукой, словно вываливая мусор, он швырнул мне под ноги плошку. В ней заколыхалась мутная жижа, отдалённо напоминающая похлёбку с плавающими комками того, на что я брезговал даже смотреть.

Вслед за ней у порога он поставил кувшин. И даже с расстояния я услышал желанный, чарующий звук — плеск воды.

— Trink. Iss, — прохрипел он сиплым, нечеловеческим голосом, и я понял, что это не слово, а подобие звука, издаваемого гортанью. Язык был тем же грубым немецким диалектом, что и у солдат.

И прежде чем я успел что-то сообразить, он подхватил лампу и скрылся за дверью. Запор снова лязгнул, послышались удаляющиеся шаги. Пропавший свет вновь оставил меня в полной давящей темноте. Но теперь рядом со мной были два объекта моих самых главных желаний. Еда и вода.

Я бросился к кувшину, схватив его дрожащими руками, и, не раздумывая, приник к горлышку. Вода была тёплой, затхлой, отдавала глиной, но на вкус она показалась мне слаще любого нектара. Я пил большими жадными глотками, чувствуя, как живительная влага смывает пыль с горла, возвращая меня к жизни.

Отпив, я поставил кувшин и потянулся к плошке. Голод брал своё. Запах был отталкивающим, но инстинкт был сильнее. Я зачерпнул пальцами липкую массу и отправил её в рот.

Это была ошибка.

На вкус это было так же ужасно, как и на запах — горькое, прогорклое, с песчаными крупинками. Желудок, долго бывший пустым, сжался в протестующем спазме. Я едва сдержал рвотный позыв, с силой проглотив эту гадость. Но есть было надо. Силы были на исходе.

И вот, сидя в темноте на холодном камне, запивая отвратительную похлёбку глиняной водой, я понял главное. Я жив. Меня кормят. Значит, ещё не всё потеряно. И пока я жив, есть шанс.

Оставалось только выяснить, кому и зачем я понадобился. И как долго продлится эта нужность.

Спустя некоторое время после скудной трапезы, тяжёлый молот в моей голове, наконец, начал терять свою силу. Глотки мутной воды и жалкие крохи энергии, выжатые из той похлёбки, сделали своё дело. Боль отступила, сменившись глухой терпимой пульсацией. Сознание прояснилось, и от этого тесные стены каменного мешка словно сдвинулись ещё ближе.

Одиночество в абсолютной темноте — это особая пытка. Тишина здесь была предвестником безумия. Чтобы не поддаться ему, я начал шептать. Просто чтобы услышать человеческий голос, даже если он был моим собственным.

Стихи, романсы, отрывки из произведений — всё, что было вбито в память годами учёбы и светской жизни. Слова, которые когда-то казались просто игрой ума, теперь обретали зловещий пророческий смысл.

— Сижу за решёткой в темнице сырой…

Мой шёпот звучал хрипло и неуверенно, разрывая гнетущую тишину. Я почти физически ощущал, как каждый слог поглощается жадной темнотой.

— Вскормлённый в неволе орёл молодой…

Я представил его. Не гордого властелина скал, а узника, бьющегося о прутья своей клетки. Какая же ирония судьбы. Что это за неведомая сила, которая спасла меня из пучины, но заперла в каменной?

В горле встал ком. Это была уже не декламация, а молитва, отчаянная попытка найти хоть каплю смысла в этом безумии. Я закрыл глаза, но разницы не было. Тьма была вездесущей.

Я не услышал шагов. Первым, что вырвало меня из полудрёмы, был оглушительный яростный лязг железа о камень прямо у моей головы. Сердце прыгнуло в горло, и я инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену.

В проёме, снова заливаемом дрожащим светом факела, стоял тот же тюремщик. Его массивная фигура казалась ещё больше, заполняя собой всё пространство моего мира. Лицо, изрытое оспинами, было искажено брезгливой нетерпимостью. В его руке не было еды. Вместо неё он сжимал дубину — короткую, утолщённую на конце, тёмную от старой засаленности.

— Aufstehen! — его голос прозвучал, как удар кнута. Резко и коротко. Никаких вопросов, никаких объяснений. Просто приказ, не терпящий возражений. — Schnell!

Он сделал шаг вперёд, и его тень нависла надо мной, гигантская и угрожающая. Запах от него: пота, прокисшей еды, немытого тела ударил в ноздри. Дубина в его руке неприметно подалась вперёд, указывая на дверь. Его взгляд, тусклый и равнодушный, говорил яснее любых слов: малейшее неповиновение будет немедленно и жестоко наказано.

Моё тело занемело от долгого сидения на холодных отсыревших камнях. Мышцы одеревенели и протестовали против любого движения. Каждый сустав скрипел, словно ржавый шарнир. Но я всё же поднялся. Медленно, неуверенно опираясь на шершавую стену.

Грубым тычком в спину, от которого я едва удержался на ногах, конвоир вытолкнул меня в тусклый коридор. Воздух здесь был немногим лучше — всё тот же спёртый запах плесени, сырости и отбросов, но разбавленный слабым сквозняком, тянувшим из какого-то дальнего отверстия. Свет скупо сочился из редких железных бра, в которых трещали и коптили какие-то жалкие факелы, отбрасывая на стены пугающие, пляшущие тени.

Конвоир снова ткнул меня в лопатку, указав направление. Я заковылял вперёд, чувствуя на себе его тяжёлый, безразличный взгляд в спину. По обеим сторонам тянулись такие же железные двери.

Когда прошли около полусотни метров, я машинально считал шаги, пытаясь хоть как-то структурировать пространство этого подземного ада, то добрались до начала массивной каменной лестницы. Она уходила наверх, во тьму, которая казалась чуть менее густой. Конвоир издал гортанный звук и ткнул пальцем вверх. Приказ был понятен.

Я пошёл, цепляясь онемевшими пальцами за холодные неровные стены. Лестница была крутой, ступени стёртыми и неустойчивыми. Сверху доносился шум — приглушённый гул голосов, лязг металла, отдалённые, незнакомые звуки жизни, от которой меня отрезали каменные стены.

Наверху стояла такая же массивная, окованная железом дверь. Конвоир перегнал меня, с силой толкнул её, и дверь со скрипом отворилась.

Я вышел на ночной воздух. И он ударил мне в лицо, как ушат ледяной воды. После спёртой атмосферы темницы воздух показался невероятно свежим, холодным и острым. Я сделал глубокий судорожный вдох, чувствуя, как лёгкие расширяются, а голова кружится от переизбытка кислорода.

И то, что я увидел, когда глаза немного привыкли к сумраку, не могло быть ничем иным, как внутренним двором замка.

Высокие неприступные стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, уходили вверх, на десятки метров, теряясь в ночном небе. Освещенные лишь голубоватой луной и отблесками света из некоторых бойниц. По углам высились массивные зубчатые башни. Их вершины скрывали клубящиеся низкие тучи. По стенам, едва заметные отсюда, двигались тёмные фигуры часовых. Воздух вибрировал от какого-то низкого монотонного гула, словно где-то за стеной работал гигантский механизм, звук которого приглушала каменная толща.

Мой провожатый не дал мне и секунды насладиться гнетущим величием открывшейся картины. Дубина грубо ткнула меня в лопатку, коротко и требовательно направляя к основанию массивной каменной лестницы, вьющейся по внутренней стене донжона.

Лестница была уже, круче и темнее, чем предыдущая. Воздух здесь снова стал спёртым, пахнущим вековой пылью и холодным камнем. Ступени, стёртые до вогнутой гладкости бесчисленными шагами, были неудобны для подъёма, особенно для моих затекших, до сих пор плохо слушающихся ног. Я двигался, цепляясь одной рукой за шершавую стену, чувствуя на затылке тяжёлое нетерпеливое дыхание тюремщика.

С каждым шагом вверх внутренний двор уходил всё дальше, превращаясь в светящийся лунным светом колодец, обрамленный суровыми зубцами стен. А над нами нависали тяжёлые тёмные балки следующего яруса, отбрасывая глубокие непроглядные тени.

Подъём казался бесконечным. Мышцы ног горели огнём, а в висках снова застучал назойливый молоток. Наконец лестница уперлась в небольшую площадку, на которой едва могли разминуться два человека. Здесь стояла ещё одна дверь — не такая монументальная, как внизу, но всё же прочная, дубовая, с железной скобой вместо ручки.

Конвоир грубо отодвинул меня плечом в сторону, заслонив собой всё пространство. Его мощная лапища с силой дёрнула скобу. Дверь с тихим скрипом отворилась.

Он развернулся ко мне, и его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из-за его спины, было искажено привычной гримасой нетерпения. Он не произнёс ни слова, просто отступил на полшага и сделал отрывистый тыкающий жест дубиной в проём.

Вздохнув, я переступил порог, ощущая себя пешкой, которую переставляют по гигантской невидимой доске.

И вновь короткий коридор, но на этот раз иной. Давящая каменная громада сменилась более узким, но обжитым проходом. Воздух здесь был теплее и суше, пахнул озоном, древесной пылью и слабым запахом табака. Вместо чадящих факелов его освещали тускловатые электрические лампы под жестяными колпаками, соединённые друг с другом витым чёрным шнуром. Он змеился по потолку, словно ядовитая гадюка, бросая неровные прыгающие тени на стены, обитые потертой тёмной тканью.

Когда мы добрались до конца прохода, конвоир внезапно преобразился. Его грубая уверенность куда-то испарилась. Он чуть сгорбил плечи в подобострастной сутулости и с почтительным замиранием пару раз стукнул костяшками пальцев по массивной дубовой двери и, немного отворив, гаркнул:

— Herr Oberst der Gefangene ist gebracht worden, — пробасил он, и его голос, обычно похожий на скрежет камня, неожиданно приобрёл оттенок подобострастия и робости.

Не дожидаясь ответа, он резко открыл дверь до конца и, толкнув меня в спину, буквально вбросил в помещение.