Осколки миров

Глава 9

Три вопроса.

Я очутился в ярко освещённом кабинете. После полумрака коридора свет показался ослепляющим. Воздух ударил в нос резким запахом хорошего табака, старой полированной древесины и кожи. Стены были сплошь обшиты тёмными дубовыми панелями, на которых играли блики от массивной лампы с зелёным абажуром, стоявшей на большом письменном столе.

За массивным дубовым столом, похожим на бастион, сидел седовласый господин. Его поза была идеально прямой, выправка — безупречной. Даже здесь, в этом кабинете, она выдавала в нём кадрового военного до последней ниточки. На переносице сидело пенсне в тонкой металлической оправе, за стёклами которого поблёскивали внимательные пронзительно-острые глаза холодного серого цвета. Они были прикованы не к бумагам, а к странному плоскому предмету, лежавшему перед ним на столе.

Это был не фолиант и не журнал. Это был тёмный матовый прямоугольник, похожий на отполированный сланец или накладку из чёрного стекла. Вдруг его поверхность ожила, излучая ровное холодное сияние, от которого пенсне полковника бросало на его лицо призрачные блики. На этой светящейся плоскости ровными, бездушными рядами возникали и сменяли друг друга аккуратные, идеально ровные письмена готическим шрифтом. Словно это был экран синематографа, уменьшенный до размеров книги, но без видимого проектора, без плёнки, без какого-либо понятного источника изображения. Это была чистая тревожная магия, заключённая в холодный предмет.

Хозяин кабинета, не отрывая взгляда от мерцающих символов, сделал несколько лёгких касаний по поверхности стола рядом с устройством. Свет погас, оставив после себя лишь матовый чёрный прямоугольник. Только теперь он поднял на меня взгляд. Его лицо было испещрено морщинами, каждая из которых казалась высеченной долгом и решимостью.

Он произнёс на чистейшем, безупречном французском с лёгким, почти неуловимым акцентом:

— Добрый вечер. Добро пожаловать в форт «Зигфрид». Меня зовут полковник фон Штауффенберг, и я его комендант и правитель по совместительству. — Его голос был ровным, спокойным, лишённым всякой угрозы, но от этого лишь более весомым и неоспоримым.

Он откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы перед собой.

— Что же до вас, — продолжил он, и в его взгляде мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего понимание, — то прежде чем я задам свои вопросы, я отвечу на ваши. Ибо знаю по себе: именно они сейчас разрывают вашу душу на части и не дают уму обрести почву под ногами. Предлагаю вам эту почву. Три вопроса, на которые вы получите ответ. Считайте это жестом доброй воли… Итак, я слушаю.

Мысли, до этого казавшиеся мне выстроенными в некое подобие порядка, понеслись галопом, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Что спросить? Мой статус здесь? Но это и так станет ясно в конце этого вежливого, но оттого не менее страшного допроса. Тратить на это предоставленные шансы хоть как-то разобраться в происходящем — безумие.

Я собрал всю свою волю, заставив ум работать сквозь боль, усталость и страх. Несколько секунд я молча смотрел на полковника, на его спокойное, непроницаемое лицо, освещённое мягким светом лампы. И затем выдохнул три вопроса, выстрелив ими, как из револьвера. Коротко, без предисловий, выжимая самую суть:

— Что это за мир?

— Что такое бессмертие?

— И как мне вернуться назад?

Полковник фон Штауффенберг не изменился в лице. Только его тонкие, почти бесцветные губы чуть тронула едва заметная улыбка — не радостная, а скорее усталая, понимающая. Он снял пенсне, аккуратно сложил его и положил на стол рядом с чёрным устройством.

— Прямо в цель! — произнёс он на том же безупречном французском. — Что же, отвечу по порядку.

Он сделал паузу, собирая мысли, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены кабинета.

— Этот мир, — начал он медленно, — не имеет имени в привычном понимании этого слова. Это что-то вроде чистилища. Ни рай и не ад. Это свалка. Лоскутное одеяло, сшитое из обрывков реальностей, времени и пространства. Сюда, как в омут, затягивает обломки кораблей, поездов, целые города и людей, в них проживавших. Миры эти неуловимо похожи друг на друга, но иногда имеют фундаментальные различия.

Он позволил мне несколько секунд переварить услышанное. Картина была чудовищной и грандиозной одновременно.

— Бессмертие… — Полковник произнёс это слово с лёгкой горькой иронией, будто пробуя на вкус нелепый эпитет. — Initiatio completa. Bene venias ad immortalitatem. Эту фразу видят все, кто пережил первые часы здесь, вне зависимости от знания латыни. Она появляется в сознании, как шрам от ожога.

Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнула тень тысячелетней усталости.

— Это не дар, молодой человек. Это… условие существования. Побочный эффект пребывания в месте, где законы времени и энтропии дали трещину. Вы не умрёте от старости. Вас будет сложно убить. Раны, которые должны были быть смертельными, будут заживать. Не всегда полностью, не всегда правильно, но будут. Но это не значит, что вы не можете страдать. Не можете быть сломлены. Не можете быть разорваны на части, которые уже не соберутся. Это вечное чистилище, где нужно сражаться за каждый день. А почему именно эта фраза и именно на латыни… Есть теории. Но правда, увы, мне неведома.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто похожее на сочувствие, но такое же холодное и отстранённое, как и всё здесь.

— И, наконец, ваш последний и самый наивный вопрос, — он покачал головой. — Как вернуться назад? Никак. Дороги назад нет. Врата между мирами хлопают, как двери вагона, но они открываются лишь в одну сторону, внутрь. Можно перемещаться между обломками внутри этого мира. Иногда с огромным риском. Но вернуться в ту реальность, из которой вас выдернуло… Нет. Этого не может сделать никто. Вы здесь. Как и я. Как и все остальные. Навсегда.

Полковник сложил руки на столе.

— Мои ответы исчерпаны. Теперь ваша очередь. Начинайте с самого начала. Кто вы? Откуда? И как, чёрт возьми, вам удалось выжить в одиночку в Степи? И что привело вас почти прямо к моим стенам?

Я сделал глубокий вдох, собирая воедино обрывки своей прежней жизни, которая теперь казалась невероятно далёкой и хрупкой как сон.

— Меня зовут Пётр Волков, — начал я, и мой голос прозвучал чуть хрипло, но твёрдо. — Я офицер Российской Императорской армии. Капитан. В отставке.

«В отставке»… Слово-то какое удобное. Словно я по собственному желанию мундир сдал. А не бежал, опасаясь ареста и ссылки.

— Участвовал в кампании против японцев 1904 года. — Я не стал вдаваться в подробности, лишь давая понять, что видел войну и знаю, что такое смерть. — После войны ещё недолго служил в армии.

Служил. А по ночам читал прокламации, перепечатанные на старой машинке. Я замолчал на мгновение, позволив значимости этого названия повиснуть в воздухе. Полковник не подал вида, что это что-то значит лично для него, но его взгляд стал ещё внимательнее.

— Но обстоятельства сложились так, что пришлось оставить службу, — продолжил рассказ. Я выбирал нейтральные слова, но внутри всё кричало. Какие там «обстоятельства»? Императорская охранка вышла на след нашего кружка. Обыск, аресты товарищей. Мне повезло, что удалось границу пересечь.

— Мой брат ждал меня в Североамериканских Соединённых Штатах. Я плыл на атлантическом лайнере. Корабль столкнулся с айсбергом. Я оказался в воде. Пошёл ко дну. А потом… Потом очнулся здесь. В небольшом солёном озере, которое, как я теперь понимаю, было вырванным куском Атлантики.

— «Титаник», — полковник подал голос, и в его тоне прозвучала странная нота — смесь узнавания и отстранённости. — Помнится, все газеты пестрили статьями о нём. И уже будучи здесь, я видел несколько фильмов об этом крушении.

Я коротко описал свои первые часы: спасение, берёзовую рощу, бой с невидимой рысью. Рассказал о странных находках: куске шоссе, сгоревшем хуторе с колодцем, полным тел, и, наконец, о паровозе из моего же будущего — из июня 1914 года. Я упомянул газету с сообщением об убийстве эрцгерцога.

— После выстрела в Сараево началась Великая война, в которой я имел честь участвовать, — вновь отозвался фон Штауффенберг. — Я как раз из-под Вердена сюда попал. Впрочем, для меня с тех пор прошло уже больше сотни лет.

— Я двигался на свет маяка, — продолжил я, мысленно пробегаясь по карте Европы. Верден — город на западной границе Франции. Похоже, в этой войне моя многострадальная родина тоже воевала с Германией. — В степи стал свидетелем боя между самоходным орудием из середины восьмидесятых годов двадцатого века и летательным аппаратом. Мне удалось найти среди обломков воду, еду и оружие. А затем меня нашёл ваш дозор.

Я замолчал, исчерпав краткую версию своего пути. И решился проверить свою догадку:

— Господин полковник! Можно вопрос?

Короткий разрешающий кивок был мне ответом.

— В той Великой войне… Наши с вами страны, судя по всему, враждовали?

Тончайшая улыбка тронула углы губ полковника:

— Вашей прозорливости стоит позавидовать, капитан. Да, воевали. Жестоко и долго, — он провёл рукой по столешнице, смахивая невидимую пыль веков. — Но, как я уже говорил, это всё для меня далёкое прошлое, а для вас…

Его взгляд снова стал пронзительным, оценивающим.

— Для вас это ещё несбывшееся будущее. И здесь, в этом месте, подобные исторические парадоксы — самая что ни на есть обыденная реальность.

Полковник откинулся на спинку кресла. Его пальцы сложились домиком перед лицом, отчего тень от них легла на его острые скулы. В его глазах, холодных и ясных, не было ни жалости, ни угрозы. Был лишь чистый безличный расчет.

— Что же до вашего будущего, то у меня есть для вас предложение, — его голос прозвучал ровно, как будто он предлагал не судьбу, а деловую сделку. — Вернее, выбор. Ограниченный, но выбор.

Он помедлил, давая мне осознать тяжесть этих слов.

— Вы не арестант, капитан Волков. По крайней мере, пока. Вы — ресурс. И, судя по вашему рассказу, ресурс ценный. Выжить в Степи в одиночку, да еще и добыть оружие и припасы… Это говорит о многом. О решимости. Об удаче. О навыках. Всё это товар штучный и ходовой в наших краях.

Он указал перстом на окно, за которым лежала тьма и безмолвие Чистилища.

— Мир за стенами форта — это не просто пустошь. Это арена. Здесь сталкиваются интересы… других обломков. Других фортов, кланов, группировок. Одни хотят выжить. Другие — захватить. Третьи — найти способ сдвинуть этот застывший мир с мёртвой точки. «Зигфриду» нужны солдаты. Не пушечное мясо, а профессионалы, способные думать и действовать.

— Ваш вариант первый, — продолжил он холодно. — Вы отказываетесь. Вас выпустят за ворота. С тем, что было на вас при поимке. И вы сможете попытать счастья в Степи. Шансы, по моей оценке, невысоки. Очень невысоки.

— Вариант второй. Вы принимаете моё предложение. Соглашаетесь присягнуть на верность форту «Зигфрид» и мне, как его коменданту. Вы получаете кров, пищу, оружие, место в строю и… цель. Выживание здесь — это война. Война без конца и края. Но это война, которую можно вести с достоинством, плечом к плечу с другими, такими же, как вы. С теми, кого судьба, или случай, или проклятие забросило сюда.

Он замолчал, давая мне прочувствовать оба варианта. Первый — быстрая и почти неизбежная смерть в одиночестве. Второй — жизнь солдата в вечной войне под чужим командованием, в мире, откуда нет возврата.

— Я не требую ответа сию секунду, — сказал полковник, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за снисхождение. — Вас отведут в камеру. Она будет… комфортнее предыдущей. Вам принесут еды и воды. У вас будет ночь на размышления. Но помните: утро принесёт необходимость выбора. И этот выбор определит всё.

Он снова взял в руки своё пенсне и аккуратно надел его на переносицу. Этот отточенный, привычный жест словно ставил жирную точку в нашей беседе, возвращая ему образ невозмутимого командира крепости. Разговор был окончен. Дверь позади меня тихо открылась, и в проёме возникла массивная фигура конвоира.