Осколки миров

Глава 19

В дороге.

Сон был тревожным и прерывистым, как и ожидалось. Я просыпался несколько раз от тревожных сновидений, которые в полной темноте казались громче и настойчивее. То мерещился вой ветра в степи, то слышался рык белой кошки. Но самым навязчивым был холодный, пронизывающий взгляд полковника, произносящего слово «ответственность», словно приговор.

Когда в казарме наконец зажглись первые, тусклые, словно умирающие, лампы, я уже лежал, вглядываясь в темноту, полностью собранный внутри. Настало время собраться и снаружи.

Ян встал почти одновременно со мной; взгляды, которые он бросал, так и говорили: «Нет бы тебе, Пётр, язык придержать, сейчас бы ещё спали». Его движения в предрассветной темноте были тихими, точными и лишёнными обычной бравады.

Мы молча привели себя в порядок. Ледяная вода из бака, словно кнут, смыла последние остатки тяжелого, липкого сна. Надели чистое обмундирование, проверили подсумки. Я аккуратно распределил по разгрузке магазины к винтовке, навесил кобуру с кольтом и проверил в кармане запасные обоймы для пистолета. Каждый предмет, каждый щелчок крепления возвращал чувство контроля, отодвигая беспокойство. Это был знакомый ритуал, молитва солдата перед выступлением.

Закончив сборы, Ян подошел ко мне и быстрым, профессиональным взглядом окинул моё снаряжение. Поправил ремень разгрузки, немного съехавший на плече, и коротко бросил:

— Порядок.

В его действиях не было ни тени снисходительности, ни излишней строгости — лишь взаимная проверка, молчаливое подтверждение готовности перед лицом надвигающейся опасности.

— Завтракать будем в пути, сухпайками, — тихо сообщил он, натягивая шинель. — Сейчас главное — на плац. Краузе терпеть не может, когда его заставляют ждать.

Фамилия «Краузе» прозвучала с таким уважительным оттенком, что я сразу понял: командир каравана — человек серьёзный и, вероятно, не самый приятный в общении.

Когда мы вышли на плац, небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в холодные, сизые тона, едва касаясь острых башен «Зигфрида». Воздух был промозглым, колким, словно сотканным из иголок. Но плац уже жил своей, отлаженной, словно часовой механизм, жизнью.

Караван был уже практически собран, и если в моем представлении караван должен был состоять из вьючных верблюдов и ослов, то сейчас на плацу стояли три тяжёлых шестиосных грузовика, похожих на наш броневик, но более крупных и грузных. Их кузова, защищенные листами рифлёного железа, были завалены тюками и прочными ящиками, надёжно закреплёнными брезентом и цепями. На крышах кабин, за щитами, уже сидели стрелки возле пулеметов или легких орудий, кутаясь в шинели и попыхивая самокрутками. От машин исходил глубокий, неторопливый рокот двигателей, и запах солярки, терпкий и густой, смешивался с утренней сыростью, создавая атмосферу предвкушения и напряжения в предстоящей дороге.

Перед ними, словно легкая кавалерия, замерли две повозки, как две капли воды похожие на тот экипаж которой меня пленил. Возле одной из них, окутанный дымом от трубки с коротким чубуком, стоял мужчина. Сухощавый, в поношенном, но безупречно аккуратном мундире, он казался высеченным из того же гранита, что и стены форта. Его обветренное, жесткое лицо, с тонкими, плотно сжатыми губами и внимательными, бледно-голубыми глазами, смотрело на мир с немой силой. Это, без сомнения, был Краузе.

Рядом с машинами уже строилась охрана — около пятнадцати человек. Солдаты, облаченные в камуфляж и разгрузки, выглядели как единый, собранный организм. В их движениях читалась уверенность людей, для которых долгие, изнурительные походы по Степи стали не просто рутиной, а частью самой жизни.

Среди них я увидел и моих давних знакомцев, которые поминали каких-то Горбачева и Перестройку, но, вспомнив слова присяги, решил выбросить мысли о противостоянии из головы. Здесь мы были по одну сторону стены.

Ян, словно почувствовав мое внутреннее смятение, ткнул меня локтем и, не говоря ни слова, направился к лейтенанту. Мы приблизились и вытянулись перед ним. Краузе медленно перевёл на нас свой взгляд, оценивающий и лишённый всякого дружелюбия.

— Also. Ist das unser neuer Übersetzer? — спросил он. Его голос был хрипловатым, глуховатым, будто пропитанным в дыму и пыли.

— Jawohl, Herr Leutnant! — чётко ответил Ян и тут же, не поворачивая головы, шикнул мне: — Спрашивает: «Это новый переводчик?»

— Волков, — представился я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Краузе изучающе посмотрел на меня, затем кивком указал на ближайший грузовик.

— Ihr Platz ist im dritten Wagen. Bei der Fracht. Szwoboda, Sie sind für ihn verantwortlich. Für sein Verständnis und sein Benehmen, — вновь заговорил он на немецком. Затем перевёл ледяной взгляд на меня: — Wolkow. Ihre Aufgabe beginnt dort. — Он мотнул головой куда-то в сторону, добавляя: — Bis dahin sind Sie ein einfacher Soldat. Befehle werden sofort befolgt. Klar?

Я напрягся, вычленяя знакомые корни: Platz(место), dritten(третий), wagen(экипаж), aufgabe(задача), soldat(солдат), befehle(приказы), klar(ясно). Общий смысл был понятен и без перевода, но Ян тут же тихо, чётко озвучил его по-русски:

— Наше место в третьем грузовике, с грузом. Я отвечаю за вас: за то, как вы понимаете приказы и как себя ведёте. А вы, Волков, ваша работа начнётся там, — он повторил жест лейтенанта, указывая в неопределенную даль. — А до тех пор вы всего лишь рядовой. Приказы выполняются немедленно. Ясно?

— Jawohl, Herr Leutnant, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Gut. Zu den Wagen. Fünf Minuten.

Мы заняли указанное место в кузове третьего грузовика. Внутри царил густой, терпкий запах бензина, масла и дорожной пыли, смешанный с запахом пота и металла.

Рядом с нами устроились ещё четверо солдат из охраны — молчаливые и сосредоточенные. Я пристроился у борта, рядом с небольшой бойницей, и наблюдал за последними приготовлениями к отъезду.

Ровно через пять минут Краузе, не повышая голоса, что-то сказал водителю головного тарантаса. Тот дал короткий гудок. Рев моторов стал громче, тяжёлые машины дрогнули и плавно тронулись с места. Караван, подобно многокольчатому стальному червю, пополз к главным воротам.

Ворота с привычным уже скрежетом и лязгом начали расходиться, открывая предрассветную серую пустоту Степи. Холодный ветер, пахнущий полынью, пылью и бесконечностью, ворвался в кузов. Я в последний раз взглянул на удаляющиеся угрюмые башни Зигфрида — этот островок сурового порядка в море хаоса. Теперь на несколько дней нашим домом станет этот грохочущий караван, а стенами — тонкие листы брони и напряженная бдительность часовых.

Машины выстроились в колонну, словно солдаты перед строем: впереди — тарантас-разведчик, затем три грузовика и замыкающий экипаж с пулемётом на крыше, прикрывающий тыл. Скорость была невысокой, по всей видимости, для экономии топлива.

Степь вокруг, освещённая косыми лучами ещё не взошедшего солнца, казалась бескрайней, плоской и абсолютно безжизненной. Лишь редкие, кривые кусты, словно изломанные пальцы, да выветренные камни, похожие на кости древних чудовищ, нарушали этот гнетущий, монотонный пейзаж.

Я прижался спиной к холодному металлу, ощущая через тонкую броню биение чужого, непонятного мира. Путешествие началось.

И какое же это было путешествие! Мысли, упрямые и горькие, лезли в голову, невзирая на мою волю. Ведь, казалось, совсем недавно я тоже собирался в путь. Долгое, но такое ясное путешествие: через океан, в Новый Свет. Там меня ждала новая жизнь практически с чистого листа, но по понятным правилам. Тогда я представлял себе дым пароходных труб на горизонте, шум чужого порта, даже тоску по утраченному — всё, что положено эмигранту.

А сейчас вместо этого — вот он, мой «Новый Свет»: бескрайняя, немая степь, пахнущая тленом веков, и путешествие не на пароходе, а в бронированном гробу на колёсах, в обществе моих новых сослуживцев. Мы все здесь, в каком-то смысле, эмигранты из своих эпох, только возврата нет ни у кого.

И куда я еду теперь? К римлянам. Слово, от которого веет не пылью школьного кабинета, а холодной сталью легионерского гладиуса. Полковник бросил это как данность: «Поздняя республика». А что это значит на практике? Суровые патриции в тогах? Центурионы в чешуйчатых доспехах? Или уже развращённые нобили, для которых слово «честь» — лишь пустой звук? Возможно, все сразу. Знать бы наверняка…

И как я, капитан русской императорской армии, вынужденный рядиться в солдата незнамо какого века, буду говорить с ними? На каком языке, помимо латыни? На языке силы, которой у нас, может, и меньше? На языке выгоды, которую мы им везём в этих тюках?

Монотонный, неспешный гул грузовика убаюкивал тело, но разум лихорадочно работал. Я пытался представить первую встречу. Будут ли они держаться надменно, как наследники величия, утраченного за тысячелетия до моего рождения? Или окажутся просто людьми, жёсткими, прагматичными выживальщиками, такими же, как мы? От этого, вероятно, и будет зависеть всё. Один неверный жест, одно невольно проявленное пренебрежение к их странным обычаям — и вместо союзников мы получим врагов. А врагов в этой степи и без того хватает.

Наш грузовик подбросило на кочке, и я машинально вцепился в скобу у борта, возвращаясь к суровой реальности пути. Впереди лежали сотни верст бездорожья, холодные ночи и тишина, в которой каждый звук мог оказаться последним.

Ян, сидевший напротив, скептически хмыкнул, заметив мою напряжённую позу и неподвижный взгляд, устремлённый в железный борт за его спиной.

— Эй, если сможешь, покемарь пару часиков, — бросил он, подмигнув. Устроившись поудобнее, закинув руку за голову, он добавил: — Дорога долгая, а спать потом, возможно, придётся урывками. Всё равно пожрать можно будет только часа через два, на первой остановке.

Я попытался последовать его совету. Прислонился головой к холодной, вибрирующей броне, закрыл глаза. Но сон не шёл. Сквозь веки пробивался тусклый, пыльный свет, тело отдавалось монотонному гулу двигателя и глухим ударам колёс о неровности, а ум, словно загнанный в клетку зверь, продолжал метаться по кругу, гоняя одни и те же, бесплодные мысли.

Открыв глаза, я встретил понимающий, чуть усталый взгляд Яна. Он и сам не спал, просто сидел с полуприкрытыми веками, прислушиваясь к степи поверх рёва мотора. Он ничего не сказал, лишь покачал головой и протянул мне свою плоскую фляжку, болтавшуюся на шнурке.

— Не получается? Бывает. Я вот тоже заснуть не могу, в отличие от наших спутников, — проговорил он, кивнув на двух наших товарищей, которым удалось задремать, качаясь, словно маятники.

Я сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но свежесть, пусть и мнимая, немного прояснила сознание.