Осколки миров

Глава 25

Ночной разговор.

Пробуждение пришло задолго до рассвета. Не от холода — одеяло, грубое и шерстяное, укрывало плотно, храня тепло. Не от шума — в римском каструме царила почти полная тишина, лишь редкие шаги часовых нарушали покой, да изредка доносилось далекое фырканье лошадей. Меня разбудила сама тишина.

Её плотность здесь, под каменными сводами, отличалась от той, что встречалась в степи или даже в «Зигфриде». Здесь она была гуще, тягучее. Казалось, она физически давила на уши, словно вползала в сознание, нашептывая: ты здесь чужак. Ты здесь лишь на время. А камни — они были всегда и будут всегда.

Я лежал на жёстких нарах, укрытый колючим одеялом, и вглядывался в темноту потолка. Где-то рядом мерно посапывал Ян, изредка прерывая сон хриплым всхрапыванием и неразборчивым бормотанием. Двое наших солдат, сменяя друг друга каждые два часа, дежурили у входа — их приглушенные голоса, передающие вахту, достигали меня сквозь плотные стены. Весь шатер наполнялся многоголосьем храпа: минимум четыре человека задавали концерт, каждый со своим уникальным ритмом и тембром. Обычно это бы раздражало, но сейчас привычный солдатский фон, напротив, успокаивал.

Но мысли не давали покоя.

Префект. Он здесь уже триста лет, как сказал Марк. Три столетия этот человек командует легионом в мире, где время утратило власть над плотью. Что же происходит с разумом за такие бездны времени? Во что обращается душа, когда всё вокруг меняется — приходят и уходят люди, рушатся империи там, за стенами, откуда доносятся лишь обрывки слухов, — а ты остаёшься?

Я вспомнил его глаза. Пепельно-серые, призрачные. Он смотрел на нас не как на живых существ, а как на неотъемлемые детали пейзажа. Временные явления. Пыль на ветру, которая завтра осядет, а послезавтра её и след простынет.

И все остальные, кого я встретил в последнее время. Любой из них мог оказаться здесь сотни, если не тысячи лет назад. Возможно, кто-то из этих легионеров лично видел, как Спаситель поднимался на Голгофу. Или, напротив, стоял в строю, когда в Гефсиманском саду взяли под стражу Того, чье имя затем разделило время надвое. О чем они думают теперь? Молятся ли своим богам? Или давно забыли, что значит верить во что-то, кроме стали и дисциплины?

Я осторожно, стараясь не скрипеть нарами, приподнялся и сел, свесив ноги. В полумраке казармы было почти ничего не видно, но глаза уже привыкли. Тонкая полоска света пробивалась из-под двери, за которой в коридоре горел факел или масляная лампа.

В горле пересохло. Во фляге плескалось немного воды, как раз хватило сделать хороший глоток. Промочив горло и, накинув шинель, я решил выйти покурить. Тихо пробравшись мимо спящих сослуживцев, выскочил за дверь. Кивнув дозорным, я с наслаждением затянулся ароматным дымом.

Я не успел выкурить сигарету даже до половины, как заметил неторопливо идущего декуриона. Заметив меня, Марк кивнул, останавливаясь, и тихо произнес:

— Смотрю, не спится тебе. Не против недолгой беседы?

— Не против, — ответил я, прикуривая вторую сигарету от первой.

Марк указал на широкую каменную скамью, вросшую в стену казармы. Мы опустились на неё, и холод камня, даже сквозь плотную ткань шинели, проник в тело.

Декурион молчал. Смотрел куда-то в темноту, за стены лагеря, где степь дышала ветром. Я тоже молчал, давая ему время собраться с мыслями. Здесь, в этом мире, тишина была такой же частью разговора, как и слова. Может быть, даже более важной.

— Ты спрашивал о префекте, — наконец сказал он, не поворачивая головы. — Триста лет. Ты думаешь, это много?

— Для человека, да, — ответил я осторожно.

Марк усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Для человека — может быть. Для римлянина — это просто срок службы. Легион стоял здесь до нас. Будет стоять после. Мы — только стража на посту.

Он достал из-под туники плоскую металлическую флягу, открутил крышку, сделал глоток. Протянул мне. Терпкое, густое вино, разбавленное, разумеется, водой, но всё ещё ударяющее в голову после долгого дня.

— Водой из Леты не разбавляли? — спросил я, возвращая флягу.

Взгляд Марка впервые застыл на мне с оттенком истинного любопытства.

— Ты знаешь мифы.

— Я знаю многое, — протянул я. — Только здесь, это знание часто оказывается бесполезным.

— Не скажи, — он снова устремил взгляд в ночь. — Знание — это то немногое, что у нас остаётся, когда всё прочее уходит. Друзья. Враги. Женщины. Дети. — Он сделал паузу, и в этой паузе мне почудилась целая бездна. — Остаётся знание. И долг.

— Долг перед кем? — спросил я. — Империя, которую ты помнил, пала полторы тысячи лет назад. По крайней мере, для того мира, откуда я сюда попал, — неуверенно возразил я, вспомнив рассказы Яна о том, что прошлое каждого, кто оказывается здесь, может быть разным.

Он не ответил сразу. Ветер донёс запах дыма и хлеба — пекарни, похоже, уже выпекали снедь для войска.

— Империя, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Ты думаешь, империя — это стены и законы? Сенат и форум? Нет. Империя — это наша память. Способность отличать своё от чужого, правое от виноватого, закон от беззакония. Здесь, — он обвёл рукой ночной лагерь, — это всё, что у нас есть. И мы храним это. Потому что без этого мы станем такими же, как варвары. Или хуже.

— Хуже?

Он посмотрел на меня в упор.

— Ты видел распятых у дороги?

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Четыре слова на латыни, вырезанные на живых людях.

— Это наш закон, — сказал Марк спокойно. — Не римский. Не имперский. Наш. Здесь, в Чистилище. Вор, дезертир, предатель, осквернитель. Четыре смерти. Четыре креста. Это понимают все. И это держит нас вместе.

— Жестоко, — сказал я.

— Жестоко, — согласился он. — Но справедливо. В мире, где нет ничего постоянного, справедливость — единственное, что удерживает людей от превращения в зверей. Ты согласен?

Я молчал, переваривая. Он был прав, по-своему. Жестокой, древней правотой человека, который видел слишком много, чтобы верить в доброту без меча.

— Не знаю, — ответил я наконец. — В моём мире мы тоже пытались найти справедливость. Иногда через закон. Иногда через… другие способы, — вспомнил я покушение на петербургского градоначальника. Незаконный приказ о порке вылился в выстрел из револьвера, и лишь благосклонность присяжных спасла несостоявшегося убийцу от тюрьмы. — Не уверен, что у нас получалось лучше.

— У вас, — повторил Марк. — Ты говоришь так, будто твой мир ещё существует. Для тебя он существует. Для меня… я уже не помню, какой была настоящая Рома. Знаю, что она была. Знаю, что я там родился, вырос, служил. Но помню ли я? — Он прикоснулся пальцами к виску. — Здесь остались слова. Картинки. Обрывки. А чувства… чувства стираются. Со временем. С вечностью.

— Сколько ты здесь?

— Двести шестнадцать лет, — ответил он буднично, словно речь шла о возрасте — тридцати или сорока. — Я был молод, когда попал сюда, только вступив в легион. Думал, что это конец. Оказалось — просто очередная служба.

Я смотрел на него, пытаясь представить. Двести лет. Моя страна за это время превратилась из Московского царства в Империю, пережила Петра, Екатерину, Наполеона… А этот человек просто сидел здесь и нёс службу. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Наверное, такая долгая жизнь оставила неизгладимый отпечаток в его душе. Заведя разговор о долголетии префекта, он сопоставлял с ним и свою жизнь.

Наверное, он искал кого-то нового, вне привычного круга, чтобы поговорить. И тут появился я, знающий латынь и рождённый в мире, который для него уже давно стал прошлым.

— Как ты не сошёл с ума? — вырвалось у меня невольно. Возможно, вопрос был неуместен, но он уже вырвался.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — усталой, горькой улыбкой человека, который слишком хорошо знает ответ.

— А кто сказал, что не сошёл? — тихо спросил он. — Мы все здесь немного безумны, Волков. Каждый по-своему. Одни молятся, другие пьют, третьи воюют без устали, потому что остановиться — значит услышать голоса в голове. Префект командует. Я… я просто делаю своё дело. День за днём. Год за годом. Это мой способ не думать.

Он еще отпил вина, помолчал.

— А ты? Ты здесь недавно. Что держит тебя?

Вопрос застал врасплох. Я замедлился в раздумьях. Что же действительно держит? Страх смерти? Но я уже понял, что умереть здесь непросто. Долг? Но перед кем? Перед фортом, что дал мне кров и оружие? Перед людьми, ставшими моими товарищами? Перед памятью мира, который я потерял?

— Не знаю, — честно признался я. — По сравнению с тобой, я здесь только родился. Наверное… надежда.

— Надежда? — в его голосе прозвучало не насмешка, а лишь удивление. — На что можно надеяться здесь?

— На то, что однажды я пойму. Зачем всё это. Для чего мы здесь. Почему одни миры рушатся, а другие держатся. Почему мы, — я ткнул пальцем в свою грудь, — именно мы оказались в этой Степи. Должен же быть смысл. Хотя бы крошечный. И где моё место в этом новом мире.

Марк долго смотрел на меня. Затем отвернулся и встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Иди спать, Волков. Завтра будет долгий день. Торговля, счёт, проверка товаров. Квестор без тебя не разберётся с вашими ящиками, а он терпеть не может ждать.

Я постоял ещё мгновение, затем тихо вернулся к нарам. Вино сделало своё дело — тело расслабилось, веки отяжелели. Засыпая, я думал о том, что этот странный мир, оказывается, держится не только на стали и порохе. Он держится на памяти. На тех, кто помнит, кем был, и не даёт себе это забыть, даже когда вокруг рушатся миры.

Утром меня разбудил громкий, гортанный крик где-то на плацу. Римляне начинали свой день. Я выбрался из-под одеяла, чувствуя, как тело сопротивляется пробуждению. Запах пота, кожи и чего-то неопределимо древнего, присущего этому месту, витал в воздухе.