Осколки миров

Глава 4

Поезд в никуда.

Рядом на боку валялся опрокинутый тендер. Из его развороченного чрева высыпалась груда угля, черневшая у борта, словно вывалившиеся внутренности исполинского существа. Чуть поодаль лежала неестественно короткая передняя треть классного вагона. И она выглядела так, как будто гигантский нож разрезал его, а остальное просто испарилось в воздухе.

Но больше ничего не нарушало безмолвие степи. Ни пути, ни шпал, ни следов насыпи. Лишь под самим паровозом угадывались ржавые рельсы. И эта одинокая, абсурдная сцена крушения, брошенная посреди бескрайнего моря травы. Она выглядела настолько чуждо и искусственно, что напоминала декорацию к непонятной и зловещей пьесе.

Хоть источником того ослепительного отражения этот взорвавшийся паровоз явно быть не мог, осмотреть его я считал делом абсолютно необходимым.

Чем ближе подходил, тем явственнее ощущалось несоответствие картины. Воздух не пах ни гарью, ни угольной пылью, ни маслом. Лишь сухой полынный ветер веял вокруг. Металл, искореженный и почерневший, на вид казался древним, как будто пролежал здесь не один десяток лет.

Я подошёл вплотную, ощущая себя лилипутом у ног поверженного великана. Тени от искорёженного железа ложились на траву чёткими и резкими штрихами. Рука сама потянулась прикоснуться к проржавевшей почти насквозь обшивке тендера, чтобы убедиться, что это не мираж.

Посмотрев на испачканные ржой и угольной пылью пальцы, я с брезгливой гримасой обтёр их о полу своего и без того видавшего виды пальто. Трава вокруг не была примята, и видно, что кроме меня это место уже давно никто не посещал. Переведя дух, я принялся с опаской обходить этот гигантский стальной остов. Ноги увязали в зыбком сыпучем грунте, густо перемешанном с чёрной, как сажа, угольной пылью, отчего каждый шаг давался с тягучим зловещим усилием, словно сама земля не желала отпускать меня от места этой непостижимой катастрофы.

Подобравшись к тому, что некогда было классным вагоном, я замер как вкопанный, вперив взгляд в неестественно ровный, словно отрезанный гигантским ножом, срез обшивки. Края среза за многие годы успели обтрепаться и проржаветь, насквозь, изъедены непогодой так, что напоминали теперь грязное кружево.

Осторожно, чтобы не распороть кожу о торчащие из темноты стальные зубы и осколки стёкол, покрытых слоем пыли, я приподнялся на цыпочки, напрягая больное плечо, и заглянул в чрево вагона.

Оттуда на меня пахнуло могильным холодом, затхлостью вековой пыли и сладковатым, тошнотворным душком тления, от которого невольно свело скулы. Внутри, в полумраке царил хаос, остановившийся в самом падении: опрокинутые с отчаянным размахом плюшевые кресла. Из их прорванных частей торчали скелеты пружин, разбросанные пожитки, раскрытый чемодан, из которого вывалилось на пол пожелтевшее от времени женское бельё, будто прах былого комфорта и благополучия, бесчисленные осколки стекла, тускло поблёскивавшие в редких пыльных лучах, пробивавшихся сквозь щели, словно слепые, никуда не смотрящие глаза.

Застыв у зияющего чрева вагона, я невольно задержал дыхание. Тишина, воцарившаяся после скрипа сапога по металлу, была звенящей, абсолютной. И в этой гробовой тишине из самых потаённых уголков памяти, словно сквозь толщу ледяной воды, прорвался обрывок давно забытого, знакомого до боли мотива. Сперва беззвучно, лишь вибрацией в пересохшем горле, а потом и вполголоса, сипло и надтреснуто, пополам с горькой усмешкой, я начал напевать:

Не для меня придёт весна,

Не для меня Буг разойдётся…

Слова, выученные ещё в юнкерском училище, ложились на эту мёртвую пустыню с пугающей пророческой точностью. Я обходил вагон, заглядывая в его развороченный бок, и романс лился сам собой, становясь реквием к этому абсурдному крушению.

И сердце радостно забьётся

В восторге чувств не для меня!

Внутри, среди опрокинутых кресел, моё внимание привлёк силуэт, тёмный и неестественно скрюченный. Присмотревшись, я с холодным ужасом различил еще несколько иссушенных трупов пассажиров, которые уже изрядно обглодало местное зверьё. А вот погибли они, по всей видимости, не из-за аварии. В голове одного из покойников виднелась округлая пробоина.

Не для меня, красой цветя,

Алина встретит в поле лето…

Приноровившись, залез внутрь вагон. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное для меня. Например, не отсыревшие патроны или бутыль чистой воды.

Не для меня луна, блестя,

Родную рощу осребряет…

В раскрытых чемоданах и кофрах, похоже, не единожды уже копались пытливые мародёры. И всё мало-мальски ценное уже давно обрело иных хозяев.

И тут до меня дошла вся чудовищная насмешка судьбы. Я сражался с японцами, тонул в Атлантике, бился с призрачной рысью, и всё для того, чтобы в итоге найти свой конец здесь, в богом забытой степи иного мира, у разбитого поезда, который шёл невесть куда и невесть когда.

Сжав кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь, я судорожно ударил сапогом, отправляя пыльный чемодан в сторону, и он, перевернувшись, с глухим стуком шлепнулся на пол, подняв облако затхлой пыли. Из него выпало несколько пожелтевших кружевных женских сорочек, истлевших почти в прах. Но мой взгляд зацепился не за них, а за тот лист, на котором лежал чемодан.

Это была газета. Целый разворот, смятый, порванный по сгибу, но уцелевший. Бумага была грубой, желтоватой, но еще достаточно прочной. Я машинально, почти не глядя, поднял ее, стряхнул пыль, и привычное ощущение газетного листа в руке на секунду вернуло меня в знакомый мир, который я покинул совсем недавно.

И тогда я увидел дату…

Мозг, затуманенный болью и усталостью, отказывался ее воспринимать. Я зажмурился, с силой протер глаза тыльной стороной ладони, оставив на лице полосы грязи, и снова посмотрел.

Воскресение, 28 июня 1914 года.

Сердце замерло, а потом ударило с такой силой, что стало трудно дышать. Я осекся задыхаясь. Ищущим взглядом пробежал по заголовкам, отпечатанным кричащим, жирным и траурным шрифтом:

ATTENTAT MONSTRUEUX À SARAJEVO! L'ARCHIDUC FRANÇOIS-FERDINAND ET SON ÉPOUX ASSASSINÉS! L'EUROPE SOUS LE CHOC!

«Чудовищное покушение в Сараево! Эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга убиты! Европа в шоке!»

Я снова прошептал дату, пытаясь ее осмыслить. Двадцать восьмое июня. Тысяча девятьсот четырнадцатый год.

Но это же… Будущее. Мое будущее. Из моего апреля 1912-го до этого дня — два года. Два долгих года. Ещё и убийство эрцгерцога…

Холодный пот выступил на спине. Я лихорадочно, почти не видя строк, скользил взглядом по колонкам текста, выхватывая отдельные слова и названия мест. Сараево. Босния. Гаврило Принцип. Сербские националисты. Угрозы Австро-Венгрии.

Но как?.. КАК⁈

Неужто я мистическим образом оказался в будущем, и это убийство — лишь далекий эпизод истории, который интересен только архивариусом? Или же и я, и этот треклятый поезд перенеслись куда-то ещё, будь то прошлое, будущее или вообще иной мир?

Я судорожно сжал газету, и она хрустнула в моих пальцах.

Логика. Тот последний бастион, за который цеплялось мое сознание, рухнул с оглушительным грохотом. Это был не просто перенос в пространстве. Это было что-то бесконечно более чудовищное.

Но пока я не найду живых людей, что смогут ответить на мои вопросы, предполагать можно всё что угодно.

Не для меня дни бытия

Текут алмазными струями!

Я плюнул на ржавчину под ногами. Нет. Эта участь не для меня. Я не стану ещё одним скелетом в этой проклятой степи.

Закончив обыск, я выпрямился, расправив плечи, и боль от раны пронзила меня почти нестерпимой болью, напомнив, что я жив.

— Цветок сорвут — не для меня! — прошипел я, глядя на безнадёжный горизонт.

Пуля, может и ждёт меня. Но это будет пуля, выпущенная в честном бою, а не тихий угар забвения в степной пыли.

Развернувшись, я твёрдой походкой, какой ходил когда-то по плацу, направился прочь от обломков на запад, туда, где утром видел зовущий отблеск. Я пойду на этот свет. И если это ловушка, что же, я уже и так в самой большой ловушке на свете. А коли так, то мне терять нечего.

Шаг за шагом, превозмогая ноющую боль в плече и гнетущую тоску неведения, я упрямо двигался на запад, туда, где видел спасительный отсвет. Солнце, беспощадное и равнодушное, медленно поднималась всё выше у меня за спиной, укорачивая тени от редких камней.

Мысли неотступно возвращались к увиденному. Картина того крушения не давала покоя, ворочалась в сознании, словно неудобный камешек в сапоге. Да, допустим, этот стальной левиафан, как и я, был исторгнут из нашего мира и швырнут в эту богом забытую степь. Сия фантасмагория хоть как-то укладывалась в голове, хоть и с чудовищным скрипом.

Но далее следовали вопросы, от которых стыла кровь. Кто прикончил тех несчастных? Пуля в голову это дело чьей-то злой и расчетливой воли. И куда, в конце концов, подевались остальные? Скарба в том вагоне было на добрые полдюжины человек, если не больше. Вещицы, чемоданы, женские уборы — всё это осталось, будто люди испарились в воздухе, оставив после себя лишь прах да кости.

Эти размышления наводили на мрачные догадки. Значит, кто-то или что-то здесь есть. Или был. Мародеры, поживившиеся добром и прикончившие немногих оставшихся в живых? Или же обитатели сего странного мира, для которых поезд, свалившийся с неба, стал нежданной добычей? А может, те самые твари вроде белой рыси, только куда более разумные и куда более жестокие?

Степь молчала, отвечая мне лишь порывами ветра, гулявшего в высокой траве. Тишина была звенящей, настороженной, и от этого становилось еще более жутковато. Каждый бугорок на горизонте мог таить в себе угрозу, каждый шелест погона — предвещать новую атаку.

Я стиснул зубы и поправил самодельную перевязь, впивавшуюся в тело. Страх и отчаяние — худшие советчики. Выжить здесь можно лишь с холодной головой и твердой рукой. А посему — вперед, на зов той далекой вспышки. Надежда, даже самая призрачная, все же лучше, чем безнадежное ожидание конца в этой бескрайней безмолвной степи.

Незаметно для самого себя, преодолевая очередной пологий подъем, я взошёл на невысокий взгорок. Верстах в двух к северу от моего пути, словно клякса, на блёклом акварельном пейзаже зияло угрюмое тёмное пятно. Оно резко, до неестественности контрастировало с поблёкшей зеленью степного разнотравья.

Словно чудовищный всепоглощающий пожар когда-то выжег здесь всё дотла, не пощадив ни былинки. На чёрной мёртвой земле, похожей на спекшийся шлак, торчали в немом укоре почерневшие обугленные скелеты бревен. Они вонзались в небо кривыми обломанными зубами, обозначая контуры того, что когда-то было творением рук человеческих.

Плененный мрачным видением, я свернул с намеченного пути и двинулся прямо на север, к тому зловещему пятну. С каждым шагом ощущение неправильности, чужеродности этого места нарастало, давя на сознание тяжелее степного зноя. Вскоре я уже мог различать детали, и от этого кровь стыла в жилах.

То, что издали казалось лишь пожаром, вблизи предстало картиной полного и тотального уничтожения, словно здесь поработала не слепая стихия огня, а какая-то методичная, яростная, карающая длань. Но не это было самым странным. Архитектура, вернее, то, что от нее осталось, не имела ничего общего ни со степными куренями, ни с русскими избами, ни с какими-либо иными постройками, виденными мною в странствиях.

Это был словно бы хутор, но перенесенный сюда прямиком из глубин Средневековья, и притом из самых мрачных его уголков. Обгорелые скелеты домов были сложены из мощных почерневших балок, собранных в причудливый каркас, промежутки между которыми когда-то были заполнены глиной и камнем. Ныне осыпавшимися и спекшимися в единую жуткую массу. Кое-где угадывались остроконечные фронтоны, низкие, будто придавленные горем, дверные проемы и крошечные оконца, более похожие на бойницы.

Осторожно ступая по хрустящему под ногами пеплу, я начал свой скорбный обход сего мертвого царства. Глаза, привыкшие к бескрайности степи, теперь жадно выискивали хоть какой-то намёк на жизнь, на причину случившегося, на крупицу надежды. Рука непроизвольно тянулась к эфесу клинка, будто холодная сталь могла защитить от гнетущего ужаса, витавшего среди почерневших балок.

Среди хаоса обгорелых развалин мой взгляд уловил знакомый силуэт — невысокий сруб, увенчанный покосившимся воротом с оборванной цепью. Колодец. В горле пересохло не только от жары, но и от внезапно вспыхнувшей надежды. Я почти побежал, спотыкаясь о булыжники, уже чувствуя во рту вкус чистой ледяной влаги.

Но уже в десятке шагов ноздри уловили новый страшный запах, примешивающийся к запаху гари. Тяжёлый, сладковато-приторный, отвратительно знакомый по полям сражений запах тления и смерти.

Надежда начала угасать, сменяясь леденящим предчувствием. Я замедлил шаг и подошёл к колодцу, как приговорённый к казни.

Ворот был сломан, бадья сорвана и валялась в стороне, изуродованная. Заглянув в зияющую чёрную прорубь, я сначала ничего не увидел, лишь тьму. Но потом глаза привыкли, и солнце, стоявшее в зените, упало лучом вглубь шахты.

То, что я увидел, заставило меня отшатнуться и едва не потерять равновесие. Колодец не был бездонным. Он был почти до верхнего венца забит телами. Мужскими, женскими, детскими. Они лежали в неестественных, ужасных позах, спрессованные в одну массу. Пустые глазницы были обращены в небо, которого больше никогда не увидят. Их одежда — грубые холщовые рубахи, платья, порты — была не современного покроя. Она кричала о глубочайшей старине, о каких-то забытых веках. Лица или то, что от них осталось, застыли в последней немой мольбе или гримасе невыразимого ужаса.

Я зажмурился, но страшный образ уже намертво отпечатался на сетчатке. По спине пробежали ледяные мурашки. Рука сама собой перекрестилась, ища защиты у Бога, в которого верил уже больше по привычке. В горле встал ком. Это был уже не просто пожар. Это была адская бойня, картина которой могла бы присниться разве что в кошмарном бреду.

Отшатнулся от края колодца. Спина покрылась леденящим потом. Ноги сами понесли меня прочь от этого места осквернения, этого средоточия смерти. Я рухнул на колени у почерневшего фундамента сгоревшего дома, судорожно глотая воздух.

— Что за чертовщина? — пронеслось в сознании, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пожарище! Взрыв… Что их связывает? Только катастрофа. Всесокрушающий слепой хаос. Как и то, что предшествовало моему здесь появлению.

Мысль зацепилась за последнее, и меня осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Кораблекрушение. Крушение поезда. Крушение целой жизни этого хутора. Все — падение, обрыв, конец. Неужели те самые святые отцы, коих я слушал в гимназии с плохо скрываемой скукой, были в чем-то правы? И нам воздается по грехам нашим? Но вместо царствия небесного, ада с котлами или даже чистилища — это?

Жуткая, нелепая догадка крепчала, обретая черты чудовищной логики. Что, если это и есть загробный мир? Не тот, что обещали в церквях, а нечто иное, непознанное и безбожное. Юдоль скорби для тех, чья смерть была внезапной и страшной, кто ушел в момент великого катаклизма. Мы все — обломки, выброшенные на этот берег вечности. И здесь нам суждено доживать свой век, блуждая среди руин собственных и чужих жизней, среди эха былых катастроф.

Я поднял голову и посмотрел на синеватое чуждое небо. Ни рая, ни ада. Лишь бесконечная равнодушная степь да холодный ужас осознания. Возможно, я уже мертв. И это мое посмертие.

Сплюнув густую, вязкую от жажды и страха слюну, я приложился к фляге и сделал небольшой бережливый глоток. Сладковатая влага показалась теперь горьковатой от осознания того, что я увидел. Она не освежила, а лишь на миг отвлекла от тягостных дум.

Я сунул флягу назад в баул и, поправив плечевую перевязь, снова зашагал прочь от этого места, на запад, туда, где видел отсвет. Но теперь каждый шаг давался с удвоенной тяжестью. Не только рана ныла — ныла душа, отравленная увиденным.