Осколки миров

Глава 7

Долгожданная встреча.

С чувством, будто разгадываю инженерный чертёж, я откинул клапан, в котором оказалась коробочка оливкового цвета, закрытая на нехитрую защелку. Выложил перед собой содержимое аптечки.

Бинт в слюдяной упаковке стал моей первой жертвой. Развернул его с почти религиозным трепетом — до чего же тонкая и белая марля! К этому же свёртку были приторочены кривые ножницы с округлыми окончаниями лезвий.

Далее моё внимание привлёк пузырёк с надписью «Isopropyl Alcohol». Слово «Alcohol» стало той зацепкой, за которую ухватился мой мозг. Знакомо. Открутил плотную пробку. Да, спиртуозный запах ударил в ноздри. Еще одно что-то понятное в этом будущем.

Потом взял пакетик — «Sulfa Powder». «Порошок» — это понятно. «Sulfa»… Сернистый порошок. Вспомнил серные мази, которыми нас иногда мазали от зуда. Можно будет присыпать рану.

Взгляд упал на оставшиеся странные таблетки в серебристой фольге. «Tetracycline». Ни ухом, ни рылом. Может от жара? Или от боли? А может и от диареи. Нет, рисковать нельзя. Аккуратно сложил все шуршащие пакетики с непонятными пилюлями в отдельный карман рюкзака.

— Разберусь потом, — пообещал сам себе. Или найду кого-то, кто в этих каббалистических знаках разбирается.

Снял шинель и рубаху, которая успела немного прилипнуть рукавом к засохшим полосам бинта.

Крепко сжав зубы, аккуратно срезал тупоносыми ножницами бинты. И после того, как от повязки осталась только бурая запёкшаяся ткань, я, не решаясь оторвать с ходу, осторожно полил её водой из фляги. И на выдохе, переходящем в сдавленный крик, освободил рану.

Пару секунд отдышался, наблюдая, как из потревоженных краёв шрамов сочится кровь вперемешку с сукровицей.

Не задумываясь, вылил немного изопропила на салфетку и, ещё сильнее сжав зубы, прошёлся по ране. Боль жгла, но по-хорошему — жидкость смывала всю дрянь. Я даже выдохнул с облегчением, вновь осознавая, что вместе с болью смываю грязь и заразу.

Щедро присыпал влажную после спирта рану сернистым порошком.

Поверх наложил марлевый компресс и забинтовал плечо. И откинулся на спину. Дышал тяжело, но в груди было светло. Я сделал это. Боль из рвущей превратилась в тупую, смиряемую.

Встал. Плечо горело, но уже не так яростно. Сила, что прибавилась от еды и от самого факта перевязки, била ключом. Я резко повысил свои шансы на выживание в этом непонятном и пугающем мире.

Собрав пожитки, разместил в бауле все свои трофеи, кроме пистолета, который после передергивания затвора определил в левый карман пальто. И, поразмыслив, решил продолжить свой путь. Ночевать рядом с несколькими трупами — не лучшая идея, ибо на запах свежей крови могли пожаловать хищники, наподобие вчерашней рыси.

Когда прошел несколько часов, я остановился на ночлег в небольшой ложбине, скрытой от глаз чахлыми кустами. Сумерки сгущались быстро, окрашивая степь в синие холодные тона. Разбивка бивака была делом нехитрым: спасательный жилет в изголовье, рюкзак с провиантом под боком, короткая сабля и трофейный пистолет наготове.

Ужин вышел скудным, но приятным: несколько пресных крекеров, густо намазанных сладким персиковым джемом, и кружка растворимого кофе, согревшая если не ладони, то душу. Едва тёплый напиток с непривычным, но бодрящим вкусом, немного разогнал накопившуюся усталость, напоминая о далёких мирных вечерах.

Сон в эту ночь был чутким и тревожным, как у зверя на чужой территории. Каждый шорох, каждый порыв ветра в сухой траве заставлял вздрагивать и хвататься за оружие. В ушах ещё стоял рёв чёрного аэроплана.

Проснулся ещё до рассвета от внутреннего напряжения. Холодный ветер гулял по степи, и первые лучи солнца только начинали золотить кромку неба на востоке. Тело ломило от неудобной постели, но в груди было спокойно — я пережил ещё одну ночь. Плечо ныло, хотя уже не так сильно, и я мысленно поблагодарил неизвестного солдата из будущего за его аптечку.

Намазал пару крекеров тонким слоем сырной пасты и половинку остатком джема, запил скудный завтрак парой глотков воды. Свернув лагерь, я взглянул на маяк, всё так же мрачно черневший на западе. Путь предстоял долгий, но теперь у меня были еда, вода, оружие и, самое главное — слабая, но упрямая надежда. Возможно, у подножия этого каменного исполина я найду ответы. А может, и других, таких же потерянных во времени, как я сам.

Несколько часов упорной, почти механической ходьбы под безжалостным солнцем постепенно сменили бескрайнюю степь на унылый, пугающий пейзаж. Передо мной расстилалась роща, но не живая и шелестящая листвой, а мёртвая и безмолвная.

Скелеты деревьев, выбеленные солнцем и иссушенные до скрипучей хрупкости, стояли, словно исполинские костяки, пронзающие рыжую землю. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахнущим пылью и тленом. Оглядевшись, я не заметил ничего относящегося к человеческой деятельности.

Но даже такой приют был милостью, хоть и пугал своей чужеродностью посреди степи. Ноги горели от усталости, а рана на плече, хоть и притихшая, напоминала о себе ноющей тяжестью. Солнце, перевалив за полдень, явственно показывало, что пора останавливаться на обед. И в этот раз проблем с горячей пищей у меня не будет.

Сбросив с плеч рюкзак и баул, я с облегчением выпрямился, чувствуя, как напряжённые мышцы спины медленно расслабляются.

Собрал хворост, и вскоре у меня получилась небольшая, но аккуратная пирамида из сучьев. Достал из кармана бесценную коробку спичек из аптечки. Первая спичка, чиркнув, вспыхнула на мгновение и погасла от внезапного порыва ветра. Я раздраженно цыкнул, мысленно ругнувшись на себя за неосторожность. Вторая зажглась более ровным жёлтым огоньком. Я прикрыл пламя ладонью и поднёс к растопке. С треском и шипением, словно нехотя, огонь принялся за работу, принявшись пожирать сухую древесину.

Вскоре у меня уже весело потрескивал небольшой, но жаркий костёр, отгоняя могильный холод этого места.

Достал из рюкзака жестяную банку с рагу и свою короткую коричневую ложку. С характерным удовлетворяющим щелчком вскрыл жестянку ключом и поставил греться на край костра. Скоро по лагерю пополз густой, невероятно аппетитный запах тушёной говядины с овощами.

Когда рагу достаточно прогрелось, я снял банку, обернув рукавом пальто горячее железо, и принялся за трапезу. Каждая ложка нежного мяса, густого соуса и разваренной картошки была маленькой победой. Я ел медленно, смакуя, чувствуя, как тепло еды растекается по измождённому телу, возвращая силы и некое подобие душевного равновесия.

Посидел ещё около получаса, наслаждаясь редким моментом покоя и наблюдая, как языки пламени пляшут свой последний танец перед тем, чтобы превратиться в тлеющие угли. Затем затушил костёр, тщательно засыпав его землёй. Чувство сытости и тепла придавало решимости. Пора было двигаться дальше, тем более что маяк, моя немая цель, теперь казался значительно ближе. Если повезет и ноги не подведут, до него можно было добраться уже к вечеру, в крайнем случае, сразу после рассвета.

Я взвалил на плечи рюкзак, поправил лямки и бросил последний взгляд на временный привал. Мёртвая роща осталась позади, а впереди, подернутая лёгкой дымкой, высилась тёмная исполинская громада маяка. Каждый шаг отныне был шагом к ответам, и даже боль в плече отступала перед жаждой, наконец, узнать, что же ждет меня у подножия этого каменного гиганта.

И словно в ответ на мои самые мрачные мысли, со стороны маяка, откуда я ждал если не спасения, то хоть какого-то ответа, внезапно поднялась и заклубилась пыль. Сердце моё на миг замерло, а затем забилось с бешеной силой. «Всадники!» — пронеслось в голове первое объяснение. Не менее десятка всадников.

Но почти сразу же облегчение сменилось леденящим недоумением, а затем и щемящим страхом. Пыльный шлейф нёсся слишком быстро, слишком ровно и монотонно, без привычного переливания лошадиных спин и смутных очертаний всадников в седлах. Гул, долетевший до меня, был не топотом копыт, а каким-то сухим надрывным тарахтением, словно ржавые шестерни какого-то исполинского механизма вцепились друг в друга.

Вскоре силуэты проступили сквозь марево, и надежда моя сменилась изумлённым недоумением. Всадников не было. Вместо них по степи, подпрыгивая на кочках, нёсся самый диковинный экипаж, какой я только мог вообразить. Сама концепция самодвижущейся повозки была мне, конечно, знакома — в газетах писали об «автомобилях». Я даже видел пару таких дымящих и трещащих диковинок на улицах Петербурга. Но это…

Это было нечто иное.

Он походил на короткий приземистый тарантас, но… без лошадей. И без каретной упряжи. Корпус его, покрытый пылью и следами былых ударов, был склёпан из листового металла, а вместо привычных колёс на деревянных спицах — четыре огромных, на диковинных резиновых шинах с могучим змеиным протектором. Сверху вместо кожаного тента была натянута какая-то пятнистая, словно армейская ткань. А спереди отблескивали два круглых стеклянных ока фар, бросая яркие блики от солнечного света.

Экипаж с рёвом, пыхтя и выбрасывая из-под колёс клубы пыли, нёсся прямо на меня, и я застыл на месте, охваченный смесью любопытства и первобытной осторожности. Рука сама потянулась к пистолету в кармане, но я понимал, что с левой руки особенно-то прицельно не постреляешь. Впрочем, если подпустить поближе…

Не доезжая до меня двух десятков метров, «тарантас» с визгом резко затормозил, подбросив в воздух клубы рыжей пыли. Утробный рёв мотора сменил тональность на недовольное прерывистое урчание. Едва пыль начала оседать, как обе двери распахнулись, и из машины выскочили двое.

Они двигались резко, по-военному чётко. Оба были одеты в потрёпанную пятнистую форму незнакомого мне образца. Их лица скрывали тёмные очки и пыль.

Винтовки в руках были короткими и угловатыми, совсем не похожими на знакомые мне «мосинки». Чёрный металл холодно блестел на солнце. Стволы были направлены прямо на меня.

Тот, что был ближе, властно махнул рукой, приказывая оставаться на месте, и прохрипел что-то на лающем отрывистом языке. Мой слух с трудом уловил знакомые корни. Немецкий? Да, но не совсем. Это был какой-то грубый, искажённый, словно пропитанный дымом и железом диалект.

Ледяная волна страха пробежала по спине. Выпустив рукоять пистолета, я медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что безоружен и не представляю угрозы.

— Je ne comprends pas! — выкрикнул я на чистом французском языке дипломатов и образованных людей моей эпохи, надеясь, что, возможно, они его понимают. — Je suis seul! Je ne vous veux pas de mal! (прим. автора. Я не понимаю! Я один! Я не желаю вам зла!)

Второй человек, выглядевший помоложе, что-то коротко бросил своему напарнику, не сводя с меня прицела. Его винтовка казалась продолжением рук. Они переглянулись, и в их позах появилось лёгкое замешательство. Французский, видимо, был им не слишком знаком. Старший, не опуская оружия, сделал шаг вперёд. Его взгляд, скрытый за стёклами очков, скользнул по моей запылённой, местами прожжённой одежде, по старому баулу у ног и клинку за поясом.

Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в землю перед собой. Приказ был ясен и без перевода: не двигаться с места. Но теперь в его голосе сквозь грубый акцент проскальзывало не только недоверие.

Тот факт, что меня сразу же не прикончили, вселил в меня слабый, но упрямый лучик надежды. Я сделал очень медленный плавный вдох и начал говорить, четко артикулируя, произнося слова по-русски, готовясь при неудаче повторить ту же фразу на мёртвых языках — латыни и древнегреческом.

— Я мирный человек, — начал я по-русски, вкладывая в голос всю возможную искренность. — Я заблудился. Ищу помощи.

Старший солдат слегка наклонил голову. Его поза выражала скорее любопытство, чем агрессию. Он перехватил взгляд напарника.

— Kommen Sie aus Polen oder so? — с нескрываемым сомнением произнёс он, и моё сердце ёкнуло. Значит, русская речь им, как минимум, знакома. Они приняли меня за поляка.

— Нет, — я покачал головой, стараясь говорить максимально разборчиво. — Я подданный Российской Империи. Офицер.

Вторая часть фразы сорвалась сама собой по старой забытой привычке представляться. Солдат помладше фыркнул, искажённая усмешка скривила его губы под слоем пыли.

— Ach, Russland! — он произнёс это с каким-то странным знакомым пренебрежением, которого я не ожидал услышать. — Glasnost. Vodka. Gorbatschow.

Он выпалил эти слова отрывисто, как заклинание, тыча пальцем в мою сторону. Они прозвучали как насмешка, как набор ничего не значащих для меня звуков. «Водка» была понятна, но «гласность»? «Горбачёв»? Эта фамилия ничего мне не говорила. Но по тону было ясно: он связывал меня с чем-то, что вызывало у него презрительную усмешку.

Старший что-то коротко и резко бросил ему, заставив смолкнуть и вновь сосредоточиться на прицеле. Но его собственный ствол винтовки опустился на пару сантиметров. Он сделал ещё один шаг вперёд. Его скрытый взгляд теперь изучал меня с пристальным, почти научным интересом.

Он усмехнулся. Издал короткий, сухой звук, словно он что-то для себя решил и поставил в уме галочку. И коротко скомандовал, врезая слово в воздух, словно гвоздь:

— Umdrehen! — И чтобы не было недопонимания, повторил свой приказ универсальным круговым движением пальца. Хочет, чтобы я повернулся. По всей видимости, для обыска.

— Und nimm deine Hände runter, — добавил он, чуть помедлив. И сделал жест, будто смахивал что-то с ладоней. Похоже, руки можно и опустить.

Я медленно, преувеличенно плавно, повиновался. Развернулся спиной к ним, чувствуя, что каждый мой мускул напряжён до предела, в ожидания удара прикладом или выстрела в спину. Руки я опустил, но пальцы остались полусогнутыми, наготове. Доверия к ним у меня не было ни на грош.

За спиной раздались неторопливые, чёткие шаги старшего. Слышно было, как скрипит подошва о камень, как поскрипывает амуниция. Я замер, смотря перед собой невидящим взглядом в мёртвую степь, пытаясь угадать его намерения по звуку.

Его руки, грубые и сильные, двинулись по моей спине, бокам, ногам, ощупывая карманы, ища скрытое оружие с профессиональной, безразличной быстротой. Он нашёл пистолет в кармане пальто, вытащил его, на мгновение задержался, оценивая вес и модель, и швырнул его позади себя на землю. Металл глухо стукнул о камень. Затем его пальцы нащупали рукоять японского кинжала за поясом. Он выдернул его, осмотрел скошенное лезвие и с тем же безразличием отбросил прочь.

Потом он отступил на шаг.

Вспышка в затылке. И я провалился в темноту.