Осколки миров

Глава 14

И снова белоснежная тварь.

Едва гул моторов «нумаденов» растаял в ночи, поглощенный безмолвием степи, как по команде фельдфебеля Вебера, застывший было механизм форта «Зигфрид» вновь пришёл в движение.

— Zweiter Zug! Alles Brauchbare zusammensetzen! — его голос, лишённый теперь тревожных нот, прозвучал сухо и деловито. — Schnell!

Ян тихо перевёл:

— Второй взвод! Собрать всё ценное! — И, чуть повысив голос, добавил: — Быстро!

Второй взвод, только что потушивший пожар, теперь бросился к дымящемуся остову. В ход пошли багры, ломы и просто крепкие плечи. С лязгом и скрежетом они принялись растаскивать ещё тёплые обугленные обломки. Воздух, только что дрожавший от жара, наполнился новыми звуками: грубыми окриками, треском ломаемого металла и шипением.

Ян, всё ещё бдительно смотревший в темноту, куда ушли кочевники, мотнул головой в сторону этой деятельности.

— Ну, ты видел, доспех какой? Парни говорили, что такое купить вообще нельзя, можно только с трупа снять, — произнес он, вздохнув, с легкой ноткой зависти в словах.

— Кочевники не сильно принципиальны в таких вопросах, как я посмотрю, — задумчиво ответил я, наблюдая, как солдаты, словно муравьи, растаскивали гигантскую металлическую тушу. Они работали без суеты, но и без промедления. Из развороченного носа самолёта, который, судя по всему, оторвался при ударе о землю, они извлекли несколько объемных обгоревших чемоданов и скинули их в общую горку таких же поврежденных огнем вещей. Недалеко множилось нагромождение обгорелых тел. В это же место их собратья стаскивали тела мертвых воздухоплавателей и обгорелые пожитки из основного салона.

— Ты не думай, что мы просто мародёры, — выговорил Ян, и в его голосе послышалось что-то вроде неискреннего извинения. — Место тут такое.

Он произнес это с привычной бравадой, но где-то глубоко в глазах читалась усталая покорность этому жестокому и единственно возможному порядку вещей.

И в этот момент где-то на левом фланге цепи раздался резкий перепуганный крик, тут же прерванный короткими разорванными очередями. Словно несколько пулемётов за раз открыли огонь.

Всё замерло на несколько мгновений. Мы напряглись, схватившись крепче за оружие, и повернулись в сторону шума. И в этой внезапной короткой тишине донёсся новый звук — негромкий, но от этого лишь более жуткий: сухой костяной щелчок, словно ломается толстая ветка. И сразу за ним услышали приглушённый, полный неподдельного ужаса возглас на немецком:

— Verdammt! Es ist hier!

Ян резко развернулся в направлении возгласа, вскинул винтовку, а его лицо превратилось в маску напряжённого ожидания. Я последовал его примеру, прижав приклад к плечу, а палец лёг на скобу спускового крючка. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимая его в предчувствии опасности.

— Что там? — выдохнул я, не отрывая взгляда от темноты, где только что раздавались выстрелы.

— Не знаю, — сквозь зубы процедил Ян. — Но если стреляли, значит, увидели кого-то. И если не убили с первого раза… — Он не договорил, но смысл был ясен.

Разрывая темноту донёсся новый звук: это был крик — нечеловеческий шипящий вопль, полный ярости и боли. А я внезапно почувствовал странное оцепенение, которое будто короткими волнами начало охватывать мои мышцы. Колющими мурашками оно пробегало по всему телу, заставляя то каменеть мышцы, то будто переставать их чувствовать вообще. Словно они полностью исчезали из моего тела.

Я с недоумением опустил глаза на свое туловище, еле освещаемое в темноте светом от горящих фар грузовиков, направленных в сторону самолета. Мурашки, бегущие по лицу, заставили скрипнуть зубами. И тут же они освободили челюсти, побежав по плечу левой руки, судорожно сжавшей цевье винтовки. Винтовка, немного водившая по темноте стволом, намертво замерла в одной точке. Всего на мгновение, спустя которое, мои глаза уловили эти мурашки наяву — маленькие, еле заметные искорки, бегущие по предплечью, по кисти. Они исчезли, заставив окаменеть на вдохе уже грудные мышцы.

А я расширившимися глазами заметил, как левая рука полностью исчезла на пару мгновений, замерцав перед этим так же как исчезая, мерцала убитая мною белоснежная рысь. Мотнув головой, я до крови прикусил губу, сбрасывая наваждение, и волна оцепенения исчезла, приводя меня в чувство и возвращая в окружающий мир.

Все произошло в какие-то секунды. И снова мотнув головой, я бросил взгляд на фельдфебеля Вебера, который поднес к лицу правую руку и что-то прорычал в черную прямоугольную коробочку. И в тот же миг, в ответ на его команду на крыше ближайшего грузовика с резким щелчком зажглась слепящая безжалостная луна — мощный софит. Огромный луч, белый и режущий глаза, рванул в ночь, пронзая тьму.

Он метнулся, как палец, указующий на ад, и застыл, высветив участок степи. И в этом ослепительном круге на фоне угольно-чёрной пустоты замерло огромное белоснежное тело.

Это был зверь. Тигр. Но такого я не видел даже в бреду. Чудовищный, громадный, раза в два крупнее любого амурского властелина тайги. И он был ослепительно, неестественно белым — ни единой полоски черноты или рыжеватого оттенка, напомнив встреченную мерцающую рысь. Я заметил, как под шкурой напряглись мощные мускулы, когда он отпрянул от света, прижимаясь к земле с кошачьей грацией. Из плеча сочилась тёмная кровь, а бледные, светящиеся в луче прожектора глаза сверкнули чистой голодной яростью.

Всё это я осознал за доли секунды. Совместив мушку и целик, я открыл огонь, присоединившись к общему шквалу пуль, который обрушился на зверя.

Не уверен, что попал хотя бы раз, но пули, выпущенные моими соратниками, нашли свою цель. И тигр, ошарашенный, ослепший, задергался от попаданий. Припавший к земле, он даже не успел отпрыгнуть, повалившись на бок. Дернувшись задними лапами в последний раз, он затих замертво, лишь содрогаясь от продолжающихся попаданий.

— Feuer einstellen! Achtung! Zurück! Kreis formation! — отрывисто заорал Вебер, и цепь солдат прекратила стрелять. Они начали медленно пятясь, сжиматься в более плотный круг, направляя стволы винтовок в темноту, царящую за пределами светового пятна.

Ян театральным шёпотом перевел приказ и для меня:

— Не стрелять! Внимание! Назад и сомкнуть круг!

В тот же миг послышались стоны. Туда, где раздался первый крик, побежал один из солдат. Еще один луч света осветил лежащее тело. Подбежавший склонился над ним и положил ладонь на шею. Явно не нащупав биение кровеносной жилы, солдат встал с прижатой к плечу винтовкой, начав отходить назад.

Ян, не опуская винтовки, прошипел мне, не отрывая взгляда от зверя:

— Белый… Чёрт. Это из Иного.

— Из какого ещё Иного? — выдохнул я, на ходу снимая пустой магазин и защёлкивая новый. Оттянув затвор, с резким лязгом дослал патрон.

— Есть такие осколки, — скороговоркой бросил Ян, бегая глазами по краям света. — То есть мир, где всё белое: трава, деревья, зверьё. Все, кто оттуда проваливаются, — он резко кивнул в сторону мёртвого тигра, — до единого бешеные. От злобы. Не охотятся, не едят нормально — только убивают. Их только так, — он похлопал ладонью по цевью своей штурмовой винтовки.

В голове всплыло воспоминание — чёткое, будто только вчера произошедшее. Первое живое существо, встреченное мной в этом мире: невидимая рысь. Её горячее дыхание на лице, когти, впивающиеся в плечо, и тот первобытный ужас перед незримой смертью. От внезапной догадки я похолодел, когда вспомнил свою исчезнувшую на мгновения руку. Неужели эта тварь заразила меня своим бешенством? Но что-то заставило закрыть рот, уже открывшийся поведать о произошедшем. Надо выждать, вдруг у них принято немедленно убивать заразившихся…

И если Ян сейчас обмолвился про чужой мир, порождающий этих белых чудовищ, то логика подсказывала пугающий вывод. Значит, существуют и другие. Другие «осколки», столь же чуждые, столь же непостижимые в своей инаковости.

Помнится, и полковник фон Штауффенберг во время нашей первой беседы в его кабинете говорил что-то подобное. В его скупых фразах тогда я ясно ощутил налёт усталой неизбежности. Тогда, оглушённый новизной положения, я не придал его словам должного значения. Теперь же они обретали зловещий смысл.

И, похоже, если это и Чистилище, то, вне всякого сомнения, оно общее. Гигантская безумная бойня, куда свозят отбросы из десятков, а может, и сотен сопредельных миров. И мы, люди, затерянные меж ними, — лишь один из видов мусора, пытающийся выжить в соседстве с чужими кошмарами. Надо будет позже моего Вергилия спросить поподробнее. И подобрать вопросы, чтобы выяснить произошедшее со мной, не вызвав подозрений.

Тем временем сбор трофеев приобрёл размеренный, почти методичный характер. Словно жнецы, солдаты сноровисто убирали чужую жатву. Я наблюдал, как двое бойцов с ломом, словно могильщики, выламывали из развороченной кабины пилотов массивный прибор, усеянный мерцающими в свете фар стекляшками-глазницами. Другие, вооружившись монтировками и здоровенными кусачками, с сухим хрустом вгрызались в рёбра фюзеляжа, извлекая на свет Божий почерневшие обугленные чемоданы. Всё это сносилось в растущую бессистемную груду у колёс одного из грузовиков.

Мы с Яном и нашим отделением принялись загружать добычу. Пока тело было занято механической работой: принимать, поворачивать, укладывать, разум высвободился для тяжёлых дум. И вопрос, не дающий покоя, всплыл с новой силой: если мои новые соратники с такой щепетильностью, словно стервятники, обирают разбившийся аэроплан, то почему же буквально в нескольких десятках вёрст уже который год стоит практически неразграбленный паровоз? А если для форта Зигфрид это чужая добыча, то что мешало кому-то другому прибрать к рукам остатки старого крушения?

Всё когда-нибудь кончается, кончилась и наша работа. Тела пассажиров облили из канистры вонючей жидкостью, и фельдфебель Вебер осенил трупы крестным знамением. Затем он чиркнул зажигалкой, и погребальный костёр вспыхнул, отбрасывая на его лицо прыгающие тени. Спустя несколько мгновений, повернувшись, он громогласно проорал, обращаясь ко всем: — Alles einsteigen! Sofort!

Ян скороговоркой перевел:

— Все по машинам! Немедленно!

Потеснившись, мы погрузились в два грузовика, третий же под завязку оказался загружен. Я забрался в кузов, прижавшись спиной к холодному металлу. На этот раз внутри царила не боевая готовность, а висело гнетущее молчание, изредка прерываемое лязгом брони или чьим-то тяжёлым вздохом. Грузовик дёрнулся с места, но движение его было недолгим. Поравнявшись с тушей тигра, мы вновь выгрузились и совместными усилиями затолкали тяжеленную тушу в кузов. Загрузившись, взглядом мы стали провожать пылающий костёр, оставшийся посреди степи. Тот поплыл в темноте, словно дьявольский маяк, постепенно уменьшаясь и теряясь в багровом отсвете на горизонте.

Новый костёр, в котором горели тела, был меньшим, убогим братом того адского пламени, что поглотило самолёт. Он чадил густым, чёрным, жирным дымом, который не устремлялся в небо, а стелился по земле цепко и подло, словно не желая отпускать истлевающие души. Этот смрад, сладковатый и с оттенком горелых волос, уже практически не доносился до меня, но я слишком хорошо представлял, чем он должен пахнуть.

Возвращение в форт было молчаливым и усталым. Азарт схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и едкий привкус гари в горле. Грузовики, теперь тяжело нагруженные добычей и людьми, с глухим рёвом вползли в раскрытые ворота и замерли на плацу. Последовали отрывистые команды Вебера, и механизм форта заработал снова. На этот раз на разгрузку, которой занялась другая рота.

Первым делом мы сдали оружие в оружейной комнате. Я аккуратно поставил свою Stgw-90 в стойку, со странным чувством отпуская ту вещь, что только что была продолжением моих рук и залогом выживания.

Вебер что-то пролаял по-немецки и я в унисон со своими товарищами рявкнул: — «Яволь». А Ян уже вполголоса перевел:

— Сейчас — отдых. Ужин, санобработка, сон. Всем ясно?

Мы с Яном в первом приближении смыли с рук и лиц грязь с копотью. Затем в компании новых боевых соратников побрели в столовую. Еда, всё та же самая густая похлёбка, на этот раз не вызывала никаких эмоций, кроме потребности заткнуть утробно бурчавший желудок. Мы ели молча, уставившись в стол. Разговоры вокруг были редкими и приглушёнными. Смеха не было слышно вовсе.

После ужина выдалась долгожданная возможность смыть с себя копоть, дым и запах смерти. Мы снова потянулись в баню, но на этот раз в компании еще с несколькими десятками людей. Ян достал из кармана слюдяной полупрозрачный прямоугольник, которым мы в три руки закрыли от воды мою свежую повязку. Быстро помывшись, мы в последних рядах вернулись в казарму.

Приглушённый свет, тихие голоса, скрип коек. Воздух был густым от остатков запаха дегтярного мыла, кожи и оружейного масла. Я скинул сапоги и почти рухнул на свою койку. Тело ныло, мышцы гудели от напряжения, но разум наоборот, был неестественно ясен.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный прямоугольник койки сверху. И события прошедшего дня понеслись перед внутренним взором, как кадры синематографа: адское зарево в степи, искорки, пробегающие по руке, свет софита, выхватывающий ослепительно-белого зверя, хаотичные вспышки выстрелов.

Я повернулся на бок, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Рядом, на соседней койке ворочался Ян.

— Спишь? — тихо спросил я.

— Ага, пытаюсь, — последовал усталый голос. — Руки до сих пор дрожат.

— Можешь меня просветить? Про эти осколки миров… — начал я.

— Позже, — коротко бросил Ян, не дав договорить. — Это разговор не на один час. Так что всё завтра.

Волевым усилием подавил в себе возражение. Всё-таки он прав. Осколки и их тайны никуда от меня не денутся. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках казармы, на ровном дыхании спящих, на скрипе дерева, на далёком шаге дозорного за дверью.

Сон накатывал тяжёлой тёплой волной, унося с собой образ безумного тигра, чадящий костёр и неразрешённые загадки. Я скосил смыкающиеся глаза на еле заметную левую руку, словно пытаясь заметить пробегающие искорки. Последней осознанной мыслью было то, что Ян, похоже, не так прост, как не прост и этот неведомый мир.