Осколки миров

Глава 12

Первый день.

Мы вернулись в казарму к выделенной мне койке, где я сложил в рундук свои немногочисленные пожитки из прошлой жизни. Когда же сдал новую винтовку в ротную оружейную комнату под учётную запись, я с облегчением вздохнул. Проделав знакомые действия из своей прошлой жизни, я будто окончательно отметился в новой. Да и без лишнего груза почувствовал себя заметно свободнее. Ян тем временем уже ждал меня у выхода, энергично жестикулируя:

— Ну что, Петр? Выдвигаемся? Баня — это святое. Там вся усталость как рукой снимет.

Я почувствовал, что его жизнерадостное и улыбчивое лицо заставило и меня улыбнуться в ответ. Кивнув, я последовал за ним по лабиринту замковых переходов. Мы спустились на уровень ниже, в подвальную часть, где воздух стал влажным и плотным, а из-за тяжелой, обитой железом двери доносился глухой шум воды и приглушенные голоса.

Открыв дверь, мы попали в предбанник, заставленный грубыми деревянными скамьями. Воздух здесь был густым и обжигающе-теплым, насыщенным запахом влажного дерева, берёзовых веников и дегтярного мыла. Ян, скидывая сапоги, пояснил:

— Баня у нас общая, по расписанию. Сегодня, конечно, не наша очередь. Но и ситуация у тебя особая.

Только когда разделся, как плечо напомнило мне о ране. Осторожно приподняв повязку, я с удивлением обнаружил поджившую корочку. Будто не пара дней прошла, а Тут я вспомнил слова полковника о ненормальном заживлении ран в этом мире. Пожав плечами, я решил, что недолгое пребывание в бане не помешает, и вошел в парилку. Помещение было низким, с каменным полом и полками из тёмного, потрескавшегося от жара дерева. В углу находился открытый железный ящик, нагруженный разогретыми камнями без всякой топки, но жар от них шёл неимоверный. Я увидел, как к горке булыжников подсел на корточки парень и брызнул из ковша воды. Шипящий пар с густым ароматом хвои мгновенно окутал тело, заставив кожу покрыться мурашками.

Я устроился на нижней полке, прислонившись спиной к горячей стене. Горячий влажный воздух обжигал лёгкие, но вместе с тем смывал с мышц остатки напряжения и грязь прошлых дней. Закрыв глаза, я на несколько минут полностью отдался этому почти забытому ощущению чистоты и покоя, пытаясь выкинуть из головы все мысли о завтрашнем дне, о форте, о войне.

После парилки мы окунулись в ледяную купель — выдолбленную в камне огромную бочку с водой, от которой перехватывало дух. Я же окунулся в нее осторожно, лишь до плеча, решив поберечь рану. Но и так контраст температур взбодрил, вернув к реальности. Пока мы вытирались грубым полотенцем, Ян, указывая на мой бинт, проронил:

— Рану после бани надо будет перевязать по-новому. Я сведу тебя к нашему костоправу Адольфу. Он тебе мазь какую-нибудь волшебную даст.

Когда мы вышли из бани, я ощутил себя почти новым человеком. Кожа, промытая до скрипа, дышала, а мышцы, распаренные и расслабленные, приятно ныли. Даже тяжесть в плече от раны стала как будто меньше, приглушённая теплом и чистотой.

Ян, сладко потянувшись, широко ухмыльнулся.

— Как тебе наша банька? Куда дальше, — затараторил он, не дожидаясь ответа и закидывая новыми, — к брадобрею щёки подравнять или сразу к лекарю, чтобы на твою царапину взглянул?

— Банька отменная, но уж больно дюже странная, ни топки, ни дымохода, — протянул я, думая, куда направиться. — Пожалуй, к лекарю. Сначала дело, потом уже красота.

— Хех, топка там электричеством греется. Иначе дров не напасёшься. А по поводу лекаря — правильно, — одобрительно хлопнул меня Ян по здоровому плечу. — Наш Адольф хоть и ворчун, но руки у него золотые. И снадобья у него такие, что кость срастит за ночь. Пойдём, он свою лазаретку в старой капелле устроил. Это недалеко.

Хоть я совсем не религиозен, но упоминание, что в церкви, пускай и лютеранской, организовали госпиталь, немного меня покоробило.

— А прихожане против не были?

— Все, кто сюда попадают, считай, по краю прошли. И веры в заповеди, считай, и нет, — ответив, Ян хмыкнул и указал куда-то вверх.

— Вон там, на самом верху, у нас дозор. Высматривают не столько ворогов, а сколько световые колонны.

По всей видимости, так тут называют те вспышки, в которых в этот мир проваливаются «счастливчики». Я помню, сам оказался свидетелем такой вспышки, когда танк вместе с самолетом забросило в этот мир. Впрочем, зачем их высматривать. Тоже такой себе секрет Полишинеля. Каждая такая вспышка — это возможное пополнение запасов и новые люди. А по поводу отсутствия веры я бы поспорил.

Мы направились по каменным коридорам, которые здесь, в глубине замка, были уже не такими оживлёнными. Воздух постепенно менялся: запах дыма и пота сменялся слабым, но устойчивым ароматом трав, дёгтя и чего-то химического с медицинским. Вскоре мы подошли к арочному проёму, где когда-то, видимо, была дверь в часовню. Теперь её заменяла тяжелая занавесь из грубого брезента.

Ян отодвинул её, пропуская меня вперёд.

— Herr Doktor! Guten Morgen, Adolf! — крикнул он в полумрак помещения.

Здание бывшей капеллы было высоким и просторным. Стены всё ещё хранили следы фресок, но теперь они были заставлены стеллажами до самого потолка. На них в причудливом беспорядке стояли склянки с травами, бутыли с мутными жидкостями, рулоны бинтов и даже несколько коробок с красными крестами, явно из разных эпох. На стенах висели красочные плакаты с изображением человека в полный рост с одними мышцами или состоящего из сетки переплетенных сосудов и нервов с латинскими обозначениями. Воздух был густым и сложным — пахло сушёной мятой, спиртом, йодом и чем-то приторно-сладким.

Из-за большого деревянного стола, заваленного инструментами, похожими на орудия пыток, поднялась невысокая сухощавая фигура. Человек был в потёртом, но чистом белом халате поверх военной формы.

— Was ist jetzt schon wieder? — буркнул он, но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь профессиональную собранность. Увидев мою перевязанную руку, он кивком показал на табуретку рядом со столом. — Setz dich. Mal sehen.

Стоящий рядом Ян перевел слова эскулапа:

— Ну что, опять? Садись. Посмотрим.

Я сел. В находящимся недалеко рукомойнике Адольф быстро помыл руки с мылом. Затем взял пинцет и подергал им бинт, а пальцами пощупал кожу вокруг. Его пальцы были удивительно нежными для такого сурового на вид человека. Как и я в своё время, он тупоносыми ножницами срезал бинт и залил прилипшую повязку прозрачной жидкостью из мягкой белой бутылки. Эта жидкость даже немного зашипела и будто обдала теплом мою рану.

Зацепив ткань пинцетом, эскулап снял ее с раны, обнажив уже хорошо поджившие края.

Готовый к болезненным ощущениям, я неожиданно ощутил лишь терпимую боль. Зато вспомнил фразу на латинском языке, который должен быть ему знаком:

— Вверяю себя в твою заботу.

— К-х-км! — вырвался удивлённый возглас у Адольфа, и он внимательнее взглянул на меня поверх очков.

— Чисто. Гноя нет. Чем до этого обрабатывал? — обратился он уже на языке Цицерона с немного непривычным акцентом.

— Спирт и серный порошок, — ответил я, стараясь подобрать правильные термины. — Из аптечки… Другого времени.

Адольф кивнул, его лицо выразило одобрение.

— Хорошо. Опрятно работал, — похвалил он. Повернувшись к полкам, заставленным склянками, выбрал одну с густой зеленоватой мазью. — Эта мазь затянет рану быстрее.

Он ловко нанёс мазь на рану. Она оказалась прохладной и сразу же смягчила остатки жжения. Пока он накладывал свежую чистую повязку, я осмелился спросить:

— Полковник мне говорил, что «бессмертие» и так позволит быстрей заживить рану.

Адольф хрипло рассмеялся. Коротко и без веселья.

— Да, молодой мой друг. Это, наверное, единственное хорошее, что даровал нам этот новый мир. — Он туго затянул бинт. — Но если помочь лекарствами телу израненному, то исцеление наступит быстрее.

Закончив перевязку, он отступил на шаг и снова посмотрел на меня оценивающе. Но теперь во взгляде сквозило нечто вроде уважения к грамотному пациенту.

— Завтра будешь как новенький. Через два дня снимай повязку.

Когда мы вышли, Ян, наблюдавший за всей сценой с нескрываемым интересом, тронул меня за локоть.

— Ну что, всё? На каковском это вы с ним говорили?

— Это латынь, — с удивлением я взглянул на своего Вергилия. Не узнать латынь… — Язык врачей, юристов и… в общем, образованных людей.

— А сам ты где так по-немецки говорить научился? — спросил я, зная, что тут он всего чуть больше двух месяцев.

Ян прямо на глазах помрачнел, словно невинный вопрос задел за живое, коснувшись чёрной, не зажившей страницы в летописи его жизни.

— Если мой вопрос неуместен, можешь не отвечать, конечно, — поспешно решил пойти я на попятное.

Он вздохнул и резко мотнул рыжей головой, перед ответом:

— Секрета нет. Отец мой немцем был. Вот так и выучил. С пелёнок батя говорил, мать понимала. А тут он ещё и пригодился.

Он хлопнул меня по плечу, уже возвращаясь к своей привычной роли весёлого проводника.

— Ну, ладно, хватит о грустном. Пойдём к цирюльнику, а то фельдфебель Вебер не любит, когда ходят щетинистые, как бродяги.

Сделал отметку в памяти, что моего нового знакомца пока лучше про прошлое не спрашивать, раз ему так это неприятно.

В очередном закутке замка, в небольшой нише с хорошим естественным светом от узкого бойничного окна, располагалась «обитель» здешнего цирюльника. Помещение было крошечным, но поразительно чистым. На грубо сколоченном столике аккуратно лежали инструменты: несколько опасных бритв, помазок, ножницы и какая-то странная продолговатая штуковина, соединённая со стеной витым проводом. Металлическое навершие этой штуки очень походило на ручную машинку для стрижки, которую я не раз видел в парикмахерских. Похоже, она и есть, только приводимая в движение электричеством, а не силой рук. В воздухе витал терпкий запах одеколона и мыла.

Хозяин, низкорослый крепкий мужчина с седыми закрученными усами и хмурым лицом, оказался турком, судя по красной феске. Кивком поприветствовав и смерив меня взглядом, он указал на табурет, возле которого валялись клочки волос.

— Setz dich, — сказал он, указывая на табурет перед единственным зеркалом, висевшим на стене.

Я сел. Цирюльник первым делом накинул на меня чистое, хоть и поношенное полотно. Затем он взял в руки машинку. Она ожила, с тихим монотонным шелестом вибрируя у него в пальцах. Ловкими, точными движениями он быстро подравнял мои волосы.

Затем взбил в чашке густую пену из куска мыла и нанёс мне на щёки и шею. Пена пахла чем-то хвойным и свежим. Потом взял в руки длинную отточенную бритву, лязгнул ею о ремень, висевший на гвозде, и с лёгкостью виртуоза принялся сбривать щетину. Лезвие скользило по коже с лёгким шипящим звуком, не оставляя ни единой царапины.

Интересно, из какого года он сюда попал? Может, он ровесник крымской войны? Мысли о том, что этот человек мог воевать против русских в турецкую войну, а теперь бреет меня в затерянной крепости между мирами, вызывали лёгкое беспокойство.

Что-то буркнув по турецки, брадобрей смахнул последние волоски с моего лица влажной тряпицей.

— Спасибо, — сказал я, вставая.

— Ян перевел мои слова:

— Danke, Herr Ahmed.

Цирюльник лишь махнул рукой.

Ян, разглядев меня со всех сторон, с воодушевлением воскликнул:

— Ну вот! Теперь совсем славный молодец! Прямо хоть к полковнику на смотр становись. Сейчас давай в столовую, а то желудок к горлу подступает, тем более как раз обед в разгаре.

Следующей остановкой нашего «турне» стала замковая столовая — огромный шумный зал с длинными деревянными столами, где царила атмосфера, знакомая любой армии мира. Воздух был густым от запаха еды, табачного дыма и гула десятков голосов, говорящих на разных языках. Мы получили по миске густой мясной похлёбки с чёрным хлебом и нашли свободное место за столом, где сидело несколько солдат. Их разговор — смесь немецких и славянских наречий, был мне непонятен, но по тону чувствовалось обычное солдатское братство.

Обед прошёл прошёл быстро и почти молча. Я был слишком поглощён мыслями, переваривая не столько пищу, сколько события этого дня, что успел мне принести, едва перевалив за полдень.

После трапезы мы вернулись в шумную, пропахшую потом и кожей казарму. Послеполуденная лень уже начала разбирать некоторых солдат, растянувшихся на койках.

Я зашел к фельдфебелю Веберу и доложился, что его приказания исполнены.

Он окинул меня одобрительным взглядом и выложил на стол кожаный мешочек, звякнувший о стол.

— Тут твое жалование за полмесяца авансом, — и, похоже, предвидя мой вопрос, куда их здесь тратить, продолжил:

— В кабак сходить, гулящей девке заплатить, иль на купить что-нибудь в лавке крепостной.

— Спасибо, господин Вебер, — по-немецки ответил я, уже успев разузнать, как произносятся эти нехитрые слова.

— Свободны, — махнув рукой, фельдфебель вновь склонился над бумагами.

Ян, ожидавший меня за дверью, казалось, был заряжен неиссякаемой энергией. Он уверенно повёл меня в угол, где располагалась «оружейная комната». По сути, несколько стеллажей и верстак с тисками, закреплённый у стены.

— Ну что, Петр, начнём с азов твоего нового лучшего друга, — сказал он и снял со стеллажа мою штурмовую винтовку. После чего, убедившись, что я наблюдаю, с привычной лёгкостью извлёк магазин, передёрнул затвор, чтобы убедиться в отсутствии патрона в патроннике, и с щелчком на корпусе передвинул какой-то переключатель. Все его движения были отточены до автоматизма. — Это Sturmgewehr 90, или просто Эстигиви 90. Штуковина умная, но любит, чтобы с ней обращались с уважением.

Он положил винтовку на верстак.

— Первое правило — это чистота. Пыль здесь вездесуща, а песок в механизме — это верная смерть в самый неподходящий момент. Чистим после каждого выхода. А сейчас я покажу тебе, как она разбирается.

Ян принялся методично, не торопясь, разбирать оружие, называя каждую деталь сначала по-русски, а потом пытаясь подобрать немецкий аналог.

— Затворная рама… возвратная пружина… газовый поршень… — Его пальцы, несмотря на грубоватость, были удивительно ловкими. — Видишь? Конструкция проще, чем у твоей старой «мосинки». Меньше деталей — надёжнее. Но и внимания требует больше.

Я наблюдал, стараясь запомнить каждое движение. Мой опыт с трёхлинейной оказывался бесполезным. Это было как сравнивать вёсельную лодку с пароходом. Ян вручил мне одну из разобранных частей.

— Держи. Почувствуй вес. Материал — не сталь, а какой-то сплав. Лёгкий, но зато прочный. — Он помолчал, глядя, как я осторожно поворачиваю деталь в руках. — Странно, да? В твоё время о таком могли только в романах Жюля Верна прочитать. А для меня это было обычным делом. Пока не оказался здесь.

В его голосе снова прозвучала та же нота отчуждённости, что и во время рассказа про родителей. Эта винтовка была для него таким же обломком исчезнувшего мира, как для меня мой наган.

Мы провели за разборкой и сборкой больше часа. Сначала у меня ничего не получалось: пальцы не слушались, пружины выскальзывали. Но Ян терпеливо поправлял, показывал снова. Постепенно я начал улавливать логику устройства. Это была не просто механическая рутина: это был ритуал познания, единственный способ обрести хоть какую-то власть над тем орудием, от которого теперь зависела моя жизнь.

— Неплохо для первого раза, — наконец буркнул Ян, когда я с некоторым усилием, но всё же вставил на место последнюю деталь и щёлкнул затворной задержкой. — Завтра на стрельбище попробуем пострелять. Она, — он кивнул на винтовку, — тебе сама расскажет о себе лучше любого инструктора. Отдача у неё мягкая, но прицел… С прицелом придётся разбираться.

Пока мы возились с винтовкой, Ян, отвечая на мои вопросы, рассказал о Маяке, возвышающемся в двадцати верстах от «Зигфрида». Идеальное место для высматривания новых несчастных, что провалились сюда. Но, увы, нормального подъёма наверх у него не было, а все попытки скалолазов забраться по внешней стене непременно заканчивалось неудачей.

Рассказал, где в замке расположены лавка, где можно потратить жалование — от патронов до часов из будущего и мыла из прошлого. И как найти кабак, совмещённый с публичным домом, где при желании можно за день просадить все жалование.

К вечеру, когда в казарме зажгли тусклые лампы, я сидел на своей койке и снова разбирал и собирал винтовку, уже без подсказок. Действия ещё не стали мышечной памятью, но уже не были хаотичными. Шершавый материал приклада, холодный металл ствольной коробки, эти ощущения постепенно становились привычными.

Из-за двери канцелярии появился фельдфебель Вебер. Он окинул казарму своим всевидящим взглядом, который на мгновение задержался на мне, и коротко кивнул. Словно удовлетворённо отмечая про себя, что с новым ресурсом все в порядке. Не говоря ни слова, он скрылся за дверью.

— Видишь? — тихо сказал Ян, растягиваясь на верхней койке. — Старик заметил. Он ценит, когда не зря кормят. Выспись хорошенько, капитан. Завтра, я чувствую, начнётся самое интересное.

И, вторя его словам, раздался звук, будто десяток горнов затрубили сразу.