Осколки миров

Глава 27

Пепел над каструмом

Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.

А потом пришёл звук.

Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.

Я сел на нарах раньше, чем проснулся окончательно. Тело среагировало быстрее разума — так бывало не раз ещё под Мукденом, когда японская артиллерия начинала свой предрассветный концерт. Руки уже нашаривали ремень, ноги — сапоги.

— Aufwachen! — голос Краузе прозвучал как удар хлыста. — Alarm! Alle raus! Schnell!

В казарме мгновенно воцарился хаос, но хаос организованный. Люди, ещё секунду назад спавшие, теперь хватали оружие, застёгивали бронежилеты, нахлобучивали шлемы. Никто не кричал, не задавал вопросов — только лязг металла, топот босых ног по камню, сдавленные ругательства.

Я натянул сапоги, схватил винтовку. Патроны уже были в подсумках — с вечера не выкладывал, привычка, оставшаяся ещё с русско-японской. Хорошая привычка.

— Что это? — спросил я у Яна, который уже был полностью экипирован и выглядел так, будто и не спал вовсе.

Он не ответил. Вместо этого его лицо, обычно живое и насмешливое, превратилось в маску. Он смотрел в потолок, словно пытаясь пробить его взглядом.

— Летающие, — сказал он наконец. — Я слышал эти звуки, ещё там, за два года до того, как сюда попал.

Я не понял, о чём он, но спрашивать было некогда.

Звук вырвался наружу.

За стенами казармы раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, камни содрогнулись. Где-то совсем рядом, может быть, в десятке метров, взорвалось что-то тяжёлое, и воздух наполнился вторичным, дробным треском — гравий, осколки, щепки барабанили по крыше, по стенам, по нашим шлемам.

— В укрытие! — рявкнул Краузе, но укрываться было некуда.

Мы выбежали во двор, и я на мгновение ослеп. Ночной каструм, ещё час назад спавший мирным сном, теперь полыхал. Где-то горели склады — высокое, маслянистое пламя, подсвеченное снизу багровым. Где-то стреляли из пулемётов — и наши, и римские, их очереди переплетались в хаотичный, рвущий тишину танец.

Я поднял голову и увидел их.

Чёрные тени на фоне сине-зелёной луны. Они двигались быстро, слишком быстро для тех, у кого есть крылья. Не птицы, не самолёты, не те хрупкие аэропланы, что я видел в Гатчине. Эти силуэты были угловатыми, хищными, с тупыми носами и короткими, будто обрубленными крыльями. Они выли, и этот вой въедался в мозг, как раскалённое шило.

— Штурмовики, — выдохнул Ян, пригибаясь. — Или боевые дроны, откуда они здесь?

— Не всё ли равно? — крикнул я почти нечего не поняв из его слов, хватая его за плечо и утягивая за угол каменной стены.

В то место, где мы только что стояли, ударила очередь. Пули взрыхлили землю, выбив фонтанчики пыли и гравия. Калибр был крупным, каждый удар оставлял в камне выбоину размером с кулак.

— Это не с неба! — закричал кто-то из наших. — Степь! Они идут из степи!

Я перевёл взгляд на восточные ворота. Там, за частоколом, в предрассветной мгле, клубилась пыль. Не от ветра, а от множества ног. И в этой пыли мелькали тени, низкие, приземистые, быстрые. Они бежали к лагерю, перекатываясь через неровности степи, как стая голодных шакалов.

— Нумадены, — сказал Ян, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Или те, кто похуже.

Римляне не спали.

Даже в этом аду, когда небо плевалось огнём, а земля дрожала от копыт и сапог, они действовали с холодной, пугающей методичностью. Центурионы перекрывали проходы, выставляли щиты в узких улочках между бараками, подтягивали к стенам какие-то странные орудия, толи небольшие пушки то ли крупные пулеметы.

— К стенам! — крикнул Краузе, и мы побежали.

Я бежал, низко пригибаясь, чувствуя, как за спиной свистят пули, а над головой проносятся тени. Одна из них рухнула в двадцати шагах от меня, черный хищный силуэт охваченный пламенем, сбитый кем-то из наших или римлян. Он упал на землю, подпрыгнул, разбросав искры, и замер, чадя маслянистым чёрным дымом в ореоле оранжевых сполохов. Я успел разглядеть на его обшивке какие-то письмена — не латиницу, не кириллицу, не иероглифы. Что-то совсем чужое, угловатое, похожее на трещины в высохшей глине.

— Не смотри! — Ян дёрнул меня за рукав. — Бегом!

Мы добежали до западной стены, где уже заняли позиции человек десять наших и примерно столько же римлян. Краузе что-то быстро говорил по рации, его лицо в свете вспышек было высечено из гранита. Рядом с ним стоял центурион, тот самый, из таверны — я узнал его по массивному браслету на правой руке.

— Что у нас? — спросил я у Яна, прижимаясь к зубцу стены и выглядывая в степь.

— Плохо, — ответил он, даже не пытаясь бодрить. — С воздуха их штук шесть, может, восемь. С земли… — он покачал головой, — сотни две, не меньше. И техника.

Я всмотрелся в темноту. Теперь я видел их: низкие, юркие машины на колёсах, обшитые рваным железом, с пулемётами на крышах. Они не ехали прямо на стены — они маневрировали, рассредоточивались, пытались обойти лагерь с флангов. Между ними бежали фигуры — люди? Не совсем. Они двигались слишком быстро, слишком плавно, словно не касаясь земли. И некоторые из них… мерцали.

Моё сердце пропустило удар.

— Белые, — прошептал я.

Ян кивнул, и его лицо стало серым.

— Не все. Но достаточно. Видимо, кто-то научился их приручать. Или натравливать.

Вспомнилась та рысь, первая ночь в Степи. Её прыжок, мерцание, когти, вспоровшие моё плечо. И то странное чувство, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Если эти твари умеют становиться невидимыми, если они бешены и жаждут только убивать… Мы не удержим стену.

— Краузе! — крикнул я, перекрывая шум боя. — Нужно отходить к центру! Они могут пройти сквозь камни!

Лейтенант обернулся. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то — не страх, скорее ярость от осознания правоты. Он уже знал. Конечно, знал. Он воевал здесь дольше, чем я живу.

— Zurück! — рявкнул он. — Alle Mann zurück in die Mitte! Konzentrische Verteidigung!

«Назад! Все в центр! Круговая оборона», — перевёл Ян, но я и сам понял.

Мы побежали обратно, петляя между бараками, перепрыгивая через убитых. Римляне отступали вместе с нами — не в панике, а организованно, прикрывая друг друга щитами. Центурион с браслетом шёл последним, развернувшись лицом к врагу, и его гладиус блестел в свете пожаров, как язык пламени.

Когда мы достигли центральной площади, где возвышалась штаб-квартира префекта, я оглянулся.

Западная стена пала.

Я не видел, как именно это случилось — может быть, ворота не выдержали тарана, может быть, белые твари просто прошли сквозь камень, как призраки. Но теперь во внутренний двор хлынули они — люди в пёстрых лохмотьях, с дикими лицами, с оружием, выкованным в десятках разных миров. Винтовки, арбалеты, странные карамультуки, даже мечи. Они бежали и стреляли, и кричали на разных языках, и в этом крике не было ничего, кроме жажды убивать.

— Наши грузовики! — крикнул кто-то. — Они у машин!

Ян схватил меня за плечо, развернул и указал на восточный край площади. Там, у стены, стояли наши грузовики — три тяжёлых бронированных монстра, которые казались такими надёжными ещё днём. Теперь вокруг них кипела схватка. Кто-то из наших отстреливался, укрывшись за колёсами. Рядом лежали двое — не шевелились.

— Ковальчук! — узнал я одного из них.

— Поздно, — глухо сказал Ян.

Над головой снова завыло. Я поднял взгляд и увидел, как один из дронов, круживший над лагерем, вдруг клюнул носом и рухнул вниз, прямо в гущу нападающих. Взрыв был оглушительным, и на секунду площадь осветилась белым, как молния.

В этом свете я увидел её.

Белую тварь. Не рысь, не тигра, а нечто среднее — огромное, мускулистое, с горящими синими глазами. Оно стояло на крыше одного из бараков, низко припав к земле, и смотрело прямо на меня.

Моё тело замерло. Мурашки, холодные и колющие, пробежали по рукам, по спине, по лицу. Я почувствовал, как кожа начинает неметь, как пальцы теряют чувствительность. Я знал, что сейчас произойдёт.

— Волков! — голос Краузе прозвучал как сквозь вату. — Что с тобой?

Я не мог ответить. Я смотрел на белую тварь, и она смотрела на меня. А потом она прыгнула.

Не в мою сторону. В сторону грузовиков. В сторону людей.

Я рванул следом, не понимая, зачем. Ноги несли меня быстрее, чем обычно, словно земля под ними стала упругой, как резина. Я перепрыгнул через какое-то тело, обогнал римлянина с пилумом, даже не заметив этого.

— Стой! — крикнул Ян за спиной. — Пётр, стой, твою мать!

Но я не мог остановиться.

Тварь приземлилась на крышу ближайшего грузовика, смяв её своим весом. Кто-то из наших выстрелил — пули прошли сквозь неё, не причинив вреда. Она снова мерцала, растворялась в воздухе, становилась полупрозрачной.

И тогда я вспомнил.

Вспомнил, как в первую ночь, в берёзовой роще, моя сабля прошла сквозь рысь, когда та была невидима. И как потом, когда она проявилась, я ударил и попал. Значит, нужно бить в момент проявления. В тот самый миг, когда тварь становится плотной, чтобы атаковать.

Я подбежал ближе. Тварь повернула ко мне голову, и в её синих глазах я прочитал сквозь ярость холодное, животное любопытство. Она узнавала меня? Или просто видела добычу?

Она прыгнула.

Я ждал. Доли секунды, растянувшиеся в вечность. Её тело в воздухе — сначала плотное, потом мерцающее, потом снова плотное, в момент, когда она раскрыла пасть, целясь мне в горло.

И тогда случилось то, чего я не планировал.

Моё тело дёрнулось само. Не в сторону — внутрь. Я почувствовал знакомый холод, разлившийся от позвоночника к кончикам пальцев. Что прошил меня в прошлый раз, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Только теперь он был не оборонительным, а наступательным.

Я взглянул на свои руки и увидел, как они тают. Кожа, мышцы, даже грубая ткань рукава — всё стало полупрозрачным, призрачным, словно меня на миг стёрли из этого мира. И винтовка в моих руках тоже мерцала — сталь, дерево, даже патрон в патроннике светились изнутри холодным, белесым светом.

Тварь приближалась. Я видел её и сквозь неё — камни за её спиной, пламя пожаров, силуэты бегущих людей. Мы оба были призраками в этот миг. Оба — ни здесь, ни там.

Но я успел раньше.

Я нажал на спуск. Не целясь — просто вложив в этот выстрел всё, что во мне было: страх, ярость, отчаяние, надежду. Пуля вылетела из мерцающего ствола — и я увидел её. Она тоже светилась, оставляя за собой призрачный, искрящийся след, словно комета, пронзающая ночное небо.

Тварь не успела увернуться. Пуля вошла ей в грудь в тот самый миг, когда её тело стало плотным, готовым сомкнуться на моём горле. Разницы не было — она материализовалась вокруг смерти.

Зверь взвыл. Не рыкнул, а именно взвыл, высоко и жалобно, как раненый пёс. Её тело перекрутило в воздухе, и она рухнула на землю в двух шагах от меня, подпрыгнув от удара. Из раны хлынула белая, светящаяся жидкость, и глаза, синие и горящие, потухли, как догоревшие угли.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на мёртвую тварь. В её остекленевших глазах отражалось пламя пожаров. Мои руки перестали мерцать. Винтовка снова стала просто винтовкой — тяжёлой, тёплой, пахнущей порохом.

— Ты идиот, — сказал Ян, подбегая и хватая меня за плечо. — Ты конченый идиот, Пётр. Ты… что это было?

— Не знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от белого тела.

Но я знал. Или начинал догадываться. Та рысь, первая ночь в Степи — она не просто ранила меня. Она что-то оставила во мне, или это из-за того что я успел сожрать пару фунтов её мяса. Способность переходить ту грань, где заканчивается плоть и начинается… что? Призрачный танец между мирами?

Я хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Не от усталости — от пустоты. Внутри меня словно выжгли полость, туда, откуда пришло это мерцание. Холод, который я почувствовал, когда синхронизировался с тварью, не уходил. Он остался, свернувшись где-то под рёбрами ледяным клубком.

— Петь? — Ян тряхнул меня за плечо. — Ты белый как мел. Твою мать, Пётр, что с тобой?

Я хотел ответить, что всё в порядке. Что это просто усталость. Что я капитан русской императорской армии, хоть и в отставке, и меня не так легко сломить.

Но вместо этого я услышал, как моя винтовка с глухим стуком падает на камни.

Я посмотрел на свои руки. Они снова начали мерцать. Слабо, почти незаметно, но я видел — сквозь пальцы проступали камни мостовой. Я исчезал. Не весь, не полностью, но самое страшное — я не мог это остановить. Мерцание жило своей жизнью, пульсируя в такт чему-то, что было глубже сердца.

— Sanitäter! — крикнул Краузе где-то очень далеко.

— Держись, — Ян поймал меня за плечи, пытаясь удержать. — Не смей, слышишь? Не смей проваливаться!

Но я уже проваливался. Не в сон — в ту самую грань, где заканчивается плотность. Земля под ногами стала зыбкой, как болотная трясина. Небо, серое, пепельное, предрассветное, вдруг оказалось прямо перед глазами, такое близкое, такое чужое, такое… пустое.

Я понял, что падаю. Но падение было медленным, словно я тонул в смоле. И в этом вязком, бесконечном мгновении я снова увидел её. Белую рысь.

Она стояла на краю степи, в том месте, где трава встречается с небом, и смотрела на меня. Не враждебно. Не угрожающе. Просто смотрела, словно оценивая — достаточно ли я сделал, чтобы быть достойным того странного бессмертия, которое она мне подарила своим убийством.

— Зачем? — спросил я беззвучно. — Зачем этот мир? Зачем эта вечная война? Зачем мы здесь — обломки миров, обречённые сражаться и умирать, чтобы воскресать снова и снова?

Рысь не ответила. Она просто моргнула, и в её глазах я увидел небо — такое же серое, как сейчас надо мной. А потом она развернулась и шагнула в степь, растворяясь в утреннем мареве.

Вместе с ней уходило и моё сознание.

Последнее, что я услышал, был голос Яна — срывающийся, злой, испуганный, но слов было уже не разобрать.

А потом — тишина.

Абсолютная, всепоглощающая тишина Чистилища, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды.

Только холод. Тот самый, внутренний, ледяной, который остался после мерцания. Он свернулся под рёбрами и ждал. Знал, что я вернусь. Что бессмертие не отпускает так просто.