Осколки миров

Глава 6

Железный жук и стальная ласточка

Оглушённый рёвом и грохотом, я застыл, вжавшись в выгоревшую степную траву, жалея, что не способен, как грызун, прорыть себе нору и спрятаться под землю. Адская симфония боя, продлилась не более минуты и сменилась в ушах оглушительно звенящей тишиной. Воздух горько пах горелой сталью, керосином и чем-то едким, обильно разлитым в химической лаборатории. Я поднял голову, жадно вглядываясь в страшную стремительную птицу, несшую смерть. Невольно закралась зависть к летчику, управляющим такой мощью и царящему в небе.

Чёрный аэроплан совершил очередной немыслимый кульбит, и будто дьявольская ласточка, на миг завис в сизом мареве, ослепительно сверкнув на солнце ребристым крылом. Его движение было стремительным, отточенным и безжалостным. Словно хищник, убедившийся, что добыча добита, он сделал пару неторопливых оценивающих кругов над дымящимися останками самоходки. От его крыльев на землю ложились скользящие тени, на мгновение затмевавшие солнце и заставлявшие меня инстинктивно зажмуриваться.

Я не дышал, весь превратившись в слух и зрение, пытаясь осмыслить увиденное. Что это было? Неужели где-то идёт война, по сравнению с которой бои, в каких мне довелось участвовать, кажутся детской вознёй? И, судя по всему, они прибыли из моего будущего, как и недавно встреченный паровоз.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в раненом плече. Мысль о том, что эта крылатая смерть может заметить меня — одинокую ничтожную фигурку в траве, заставляла кровь стынуть в жилах.

И тогда он рванул. С ревом, от которого сжалась душа, чёрный силуэт ринулся прочь, в сторону маяка. Похоже, с высоты он не нашёл более интересной цели и, как и я, решил проведать столь величественное строение.

Тишина, хлынувшая вслед за стихающим рёвом неведомых двигателей, стала вдруг давящей и зловещей. Я остался один на один с гудящей тишиной и дымящимися обломками неизвестной войны. Но теперь к страху примешивалось жгучее любопытство. Может, среди обломков самохода удастся разжиться водой? Или, быть может, кто-то из экипажа остался жив и ему требуется помощь?

Взрывы, короткой судорогой прокатившиеся по сорванной башне, стихли, не успев толком начаться. Словно неведомый зверь, испустив последний яростный вздох, железный монстр навеки замер. И я, отринув осторожность, подгоняемый жаждой и любопытством, скорым шагом устремился к поверженной машине.

Пахло адом. Горячим металлом, палёным каучуком, жжёной краской и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило скулы и к горлу подкатывала тошнота. Вонючий мерзкий дым разъедал глаза. И я, чтобы не идти против ветра, сместился влево, чтобы тот относил едкую гарь в сторону. Сгорбившись, прикрыв рот и нос полой пальто, я стал осторожно приближаться, а ветерок, меняя направление, все же иногда окутывал меня волной сизого дыма.

С каждым шагом исполинские размеры самоходки становились всё очевиднее. Рядом с её изуродованным корпусом я чувствовал себя букашкой. Гусеницы… Да, о подобных штуковинах я читал только в инженерных журналах — их предлагали для тракторов, чтобы те не увязали в грязи. Но видеть эту идею воплощённой в стальном монстре, предназначенном явно не для пахоты… Холодок пробежал по спине. До чего же додумались инженеры в этом будущем, если превратили мирный, в общем-то, механизм в этакого убийцу?

Гусеницы, разорванные в клочья, лежали, как сброшенная шкура гигантской змеи. Из развороченного корпуса торчали клочья «внутренностей»: перепутанные провода, трубки и механизмы, похожие на истерзанные органы.

Я подобрался к срезанной башне, лежавшей в стороне, будто отрубленная голова поверженного зверя. Заглянуть внутрь? Нет, сначала к основной массе. Может, там кто-то из экипажа ещё жив. Ведь из башни явственно тянуло запахом горелой плоти.

Из пробоины в корме сочилась густая пахучая жидкость. Я узнал знакомый запах солярного масла, которым заправляли нефтянки на мельнице под Самарой. Значит, и эта железная тварь подчинялась тем же грубым законам механики, что и мой мир.

Мелькнула паническая мысль, от которой похолодело под ложечкой: стоит возникнуть единственной искре, произойти случайной вспышке, и вся эта махина, пропитанная горючим, рванёт к чёртовой матери, как прохудившийся примус. Картина моего тела, разорванного в клочья на просторе степи, заставила инстинктивно отступить на шаг.

Но животный страх почти тут же был подавлен железной армейской выучкой и голым прагматичным расчётом. Столь огромная машина не может существовать без запасов. Этот стальной монстр должен был нести на борту всё необходимое для жизни своего экипажа, пусть и на короткий срок. По аналогии с кораблём здесь обязаны быть вода, провиант и, может, даже медикаменты. Мысль о полной фляге, о глотке чистой прохладной воды, а не сладковатого берёзового сока, пересилила страх перед возможным взрывом.

Стиснув зубы, я заставил себя сделать шаг вперёд к дымящемуся корпусу. Но внешний осмотр ничего не дал: все люки, что я нашёл, оказались задраены изнутри. Тогда я скинул баул и отцепил саблю. Затем, терпя боль в потревоженном плече, я взобрался на корпус и заглянул в тёмный провал, образовавшейся из-за отлетевшей башни.

Внутри царил хаос, усугублённый теснотой. Свет, пробивавшийся внутрь, осветил в полумраке одного из членов команды самохода. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку, и смотрел на меня мертвыми глазами. Форма его комбинезона была незнакомой — грязно-зелёной расцветки в коричневых пятнах. Руки всё ещё сжимали штурвал, словно он и в смерти пытался вести свою машину. Похоже, его убило каким-то осколком, пробившим затылок и оставившим зияющую рану, из которой сочились ошмётки мозга.

Желудок свело судорогой. Я отвернулся, делая глоток воздуха. Никакой помощи здесь не потребуется. Только могила.

Скрюченные рычаги управления, сколотые стеклянные панели каких-то приборов, обгоревшие клочки непонятного материала, похожего на кожу. И вездесущий запах солярки вперемешку с кислым ароматом взрывчатки.

С трудом отведя взгляд, я заметил рядом с телом ящик поменьше, с оторванной, но висящей на одной петле крышкой. Внутри в аккуратных гнёздах лежали какие-то коричневые свертки. А над ними — плоская фляга, сделанная из какого-то странного материала, не похожего ни на что ранее виденное мной. Больше всего это походило на спрессованную, лакированную и гладкую кожу.

Сердце ёкнуло. Добыча. Я, стараясь не смотреть на мёртвого водителя, сунул руку внутрь, схватил флягу. Она была полной и при движении звучно и влажно плеснула. Звук был божественным.

Не раздумывая, я сдернул верхнюю крышку, что, отделившись, превратилась в своеобразную кружку, и, открутив крышку, сделал жадный глоток. Вода была тёплой, со странным привкусом, но это была чистая вода. Она смывала пыль и гарь с пересохшего горла и казалась вкуснее любого нектара.

Аккуратно закупорив драгоценную флягу, я принялся дальше шарить в ящике. Пальцы выудили продолговатый плотный свёрток, завёрнутый в прочный, чуть шуршащий материал цвета хаки. Вытащил его и в скупом свете, пробивавшемся в люк, разглядел оттиснутые на упаковке чёткие, без затей буквы:

MRE — MENU № 7

«U. S. ARMY»

1984

Я медленно, вслух, по слогам прочёл аббревиатуру, переводя взгляд на цифры. Меню, номер 7, армии… По всей видимости, Североамериканских Соединённых Штатов. Год же вызвал лёгкий ступор: 1984-й. До моего времени целых семьдесят два года в будущее. Целая человеческая жизнь. Мысли о паровозе и газете снова зашевелились в голове, складываясь в пугающую, но всё более чёткую картину.

Сверток был увесистым и настойчиво напоминал о себе урчанием в пустом желудке. Но распотрошить его сейчас, в этой железной могиле, среди смерти и едкого дыма, не было ни малейшего желания. Это можно было сделать и попозже. Я выудил из ящика ещё три таких же свёртка и вновь принялся за поиски.

Этот успех разжёг во мне азарт охотника за трофеями. Страх перед возможным взрывом отступил на второй план, оттеснённый жадностью. Если есть еда, значит, должна быть ещё и вода, кроме первой фляжки. И оружие. И медикаменты. Всё, что может дать шанс продержаться в этом безумном мире ещё несколько дней.

Я принялся за методичные, уже более уверенные поиски, отталкиваясь от логики армейского обустройства. Этот самоход был временным домом для экипажа. Значит, здесь должны быть и шкафчики, и ниши.

Света внутри было мало. Поэтому приходилось искать почти на ощупь. Пальцы скользили по холодной обшивке, натыкаясь на выступы, рычаги, непонятные механизмы, игнорируя леденящее душу соседство с погибшим водителем.

В очередном отсеке, тёмном и тесном, мои пальцы наткнулись на ещё одну флягу, точно такую же, как и первая. Я вытащил её, и снова сердце екнуло от радостного звука плеска.

Чуть поодаль, в металлической скобе у самого днища лежал предмет, от которого дыхание перехватило уже по-другому. Чёрный угловатый пистолет в поясной кобуре из коричневой кожи. Компоновкой очень похожий на «Браунинг». Но крупнее и массивнее знакомых мне моделей. Рядом валялись два полных магазина в таких же кожаных чехлах.

В эту секунду где-то снаружи, в вышине пролетела одинокая невидимая птица, издав короткий резкий крик. Я замер прислушиваясь. Крик был естественным, привычным. Но он словно вернул меня в реальность. Я слишком задержался здесь. Этот стальной гроб мог в любую секунду стать моей могилой.

Схватив пистолет и магазины, я почти инстинктивно нащупал под сиденьем ещё один трофей — прочный матерчатый рюкзак. Без лишних раздумий я принялся набивать его своими находками: две фляги с водой, заветные свёртки с «Меню № 7», пистолет.

И тут же мой взгляд упал на плотную сумку из зелёного брезента, втёршуюся в укромную нишу рядом с местом второго члена экипажа. На её боку было нанесено знакомое ещё по гимназическим учебникам изображение: змея, обвивающая чашу. Символ Асклепия. Аптечка. Мои пальцы дрогнули. Это было ценнее любого оружия. Внутри может быть то, я сильно надеюсь, что спасет от лихорадки, которую могла навлечь рана на плече.

Нагрузившись трофеями, я выбрался наружу и отдалился шагов на сто, решив устроить привал. Всё же нужно было основательно подкрепиться и обработать рану.

Усевшись на свой верный спасательный жилет, который уже стал скорее походным табуретом, я с почти благоговейным трепетом выудил из рюкзака шуршащий свёрток, отдающий лёгким химическим запахом.

MRE — MENU № 7 «U. S. ARMY» 1984

Цифры снова ударили по сознанию, заставляя его спотыкаться о невероятность происходящего. Поколение, которое должно было родиться и вырасти после меня, уже успело повоевать, создать вот это и кануть в Лету, чтобы их пайки стали добычей для меня.

Солдатская привычка взяла верх над нетерпением. Я аккуратно, стараясь не порвать упаковку, так как всё могло пригодиться, принялся исследовать защёлки и швы. Вскоре я отыскал крепкий матерчатый язычок. Осторожно потянув за него, я услышал довольный шелест разрываемой строчки. Упаковка распахнулась, как странная устрица, явив миру своё содержимое.

Внутри лежало несколько предметов, больше похожих на экспонаты с выставки, чем на еду.

Первым делом мои пальцы наткнулись на плотную жестяную банку с ключом-открывашкой. «BEEF STEW». Едва прочитал, как на душе стало спокойнее. Несомненно, говядина. Первое слово очень похоже на французское boeuf. Проверенная, понятная еда. Рядом лежал плоский серебристый пакет с надписью «CRACKERS». Незнакомое слово, но по ощущениям, когда прощупал, то догадался, что это сухари или галеты. Логично. Без хлеба никуда.

Затем я извлёк маленькую баночку, как будто сделанную из слоновой кости. «CHEESE SPREAD». Не раз я во время трапезы, когда плыл на пароходе, слышал эту фразу «Сыр» и, судя по упаковке, это сырная паста, — предположил я, рассматривая незнакомое второе слово.

Следом появилась баночка поменьше. «PEACH JAM». «Джем… персиковый», — пробормотал я, с лёгкостью узнав знакомые корни. Сладкое. Приятный презент к пайку.

Мой взгляд упал на небольшой пакетик с коричневым порошком. «INSTANT COFFEE». «Кофе… мгновенный?» — удивился я, узнав латинский корень в слове «instant». Гениальное изобретение! Рядом лежали пакетики поменьше: «SUGAR» — сахар, и «NON-DAIRY CREAMER» — что-то для беления кофе, как я понял из слова «creamer». Хоть первая часть и была незнакомой.

И тогда мои пальцы наткнулись на нечто твёрдое и продолговатое, аккуратно завёрнутое в прозрачную тонкую слюду. Я извлёк это и не мог сдержать лёгкой улыбки. Столовый прибор. Вернее его подобие. Короткая, но удобная ложка тёмно-коричневого цвета. В дополнение к моей вилке получается уже практически полный столовый комплект.

С любопытством я продолжил исследование. «TOILET PAPER» — туалетная бумага, понятно без слов. «MATCHES» — спички, почти как французские «allumettes».

Последним я извлёк серебристый пакет побольше. «BEVERAGE BASE — ORANGE». «Напиток… основа… апельсиновый», — медленно перевёл я, снова узнавая латинские корни.

Выудив лёгкую коричневую ложку и с характерным удовлетворяющим щелчком вскрыв ключом банку, я принялся за трапезу. Густой, насыщенный запах тушёной говядины, картофеля и моркови ударил в ноздри, вызвав такое слюноотделение, что я едва сдержался, чтобы не глотать, не пережёвывая.

Но цивилизованные манеры, вбитые годами, взяли своё. Я аккуратно, с непривычки немного неуклюже орудуя коротким столовым прибором, поддел кусок мяса. Оно было нежным, практически таяло во рту.

Разломив сухарь из серебристого пакета, я обмакнул его в соус. Крекер оказался пресным, суховатым, но отлично впитывающим подливу, создавая идеальную текстуру. Каждый кусок я смаковал, растягивая удовольствие, стараясь прочувствовать каждый момент этой странной трапезы посреди бескрайней и безжалостной степи.

Закончив с основным блюдом, я с любопытством вскрыл баночку с сырной пастой. Содержимое оказалось густой пастообразной массой кремового цвета с резковатым, но приятным сырным ароматом. Намазав её на остатки галет, я обнаружил, что это вполне съедобно и даже вкусно.

Трапеза была завершена. Пусть на короткий миг, но ритуал приёма пищи вернул клочок нормальности, отодвинув хаос и ужас, окружавший меня в последние дни. Теперь, с теплом в желудке, предстояло сделать самое важное — наконец-то заняться своей раной. Я потянулся за зелёной брезентовой сумкой с изображением чаши обвитой змеёй.