Осколки протокола. Точка невозврата

Глава 18

Броневик трясло.

Не так, как в Москве, где каждый метр дороги — это лотерея с призами в виде воронок, обломков и трупов техники. Здесь было попроще: асфальт местами даже сохранился, и колеса не столько прыгали, сколько гудели на стыках плит. Но все равно трясло — монотонно, нудно, выматывающе. Подвеска отрабатывала каждую выбоину коротким тычком в позвоночник, и попытка задремать, привалившись к борту, закончилась тем, что я дважды приложился затылком о металл.

Третий раз я решил не рисковать.

Рокот сидел напротив, привалившись плечом к переборке, и, судя по мерному сопению, ухитрялся дрыхнуть. Вот что значит опыт — мужик научился вырубаться в любом положении и при любой тряске. Завидное качество. Ли расположился ближе к кабине, уткнувшись в планшет, рядом с ним сидел Гром, с любопытством глядя в окно. Двое конвойных — по одному на каждый борт — молча пялились в пустоту. На нас они старались не смотреть. То ли приказ, то ли просто нервничали.

Их можно понять. Одного синтета в десантном отсеке хватило бы за глаза, а тут еще Рокот — здоровенный кабан, который даже без оружия выглядел как ходячая угроза национальной безопасности. Ну и Гром со своей лысиной и растрепавшейся бородищей тоже не подарком выглядел.

КАД тянулась бесконечной серой лентой. В узкие бойницы бронеплит было видно немного: обочина, заросшая бурой дрянью, покосившиеся ограждения, иногда — ржавый остов легковушки, сдвинутый к краю, чтоб не мешал проезду. Кто-то здесь основательно поработал — расчистил полосу, убрал крупный мусор, даже, кажется, залатал пару провалов. Не идеально, но проехать можно. В Москве о таком и мечтать не приходилось.

Минут через двадцать — или тридцать, время в броневике размазывается — машина качнулась на развязке, пошла на подъем, и тряска слегка изменила характер. Стала ровнее, мягче. Я повернулся к бойнице и присвистнул.

Эстакада. Мы выскочили на ЗСД — Западный скоростной диаметр, если верить полустертым указателям. Дорога поднялась метров на пятнадцать над землей и потянулась вперед широкой полосой, с которой открывался вид на окрестности. Я подался ближе к щели, пытаясь рассмотреть побольше.

Слева — Финский залив. Серая, тяжелая вода, сливающаяся с таким же серым небом где-то на горизонте. Ни волн, ни ряби — ровная свинцовая плоскость, от которой тянуло сыростью и холодом даже сквозь броню. Берег пустой, если не считать нескольких бетонных конструкций, похожих на причальные стенки. Залив выглядел мертвым. Впрочем, после всего, что произошло с этим миром, удивляться нечему.

Справа картина была повеселее. Если слово «веселее» вообще применимо к тому, что осталось от десятимиллионного города.

Руины. Куда ни глянь — руины. Пустые коробки жилых домов с выбитыми окнами, просевшие крыши, обвалившиеся стены. Несколько кварталов подряд — просто мертвый город, ничем не отличающийся от Москвы. Те же воронки, те же почерневшие скелеты зданий, та же бурая растительность, жадно оплетающая все, до чего может дотянуться. Знакомая до зубовного скрежета картина.

Но дальше, за мертвыми кварталами, начиналось кое-что другое. Я прищурился, вгляделся.

Стена. Массивная, бетонно-металлическая, она тянулась поперек городской застройки, обрывая мертвую часть города четкой границей. За ней торчали стрелы кранов — два, три, нет, четыре штуки, и рядом с ними что-то двигалось. Техника. Люди. Стройка. По эту сторону стены — смерть и запустение. По ту — жизнь. Или, по крайней мере, ее имитация.

— Ты ж говорил, у вас тут порядок и красота, — бросил я, не оборачиваясь.

Ли оторвался от планшета, глянул в бойницу с моей стороны.

— Ну, явно получше, чем в Москве, — невозмутимо ответил он.

Крыть было нечем. Формально он прав. В Москве стен никто не строил. В Москве люди прятались по подвалам и метро, а на поверхности хозяйничали механоиды и мутанты. Здесь хотя бы пытались что-то восстановить. Да и сам по себе факт строительства стены говорил о многом. Когда тебе нужна стена — значит, за ней есть что-то, что стоит отгораживать. А это уже неплохо.

Рокот зашевелился, открыл один глаз.

— Знакомая хреновина, — буркнул он, кивнув в сторону правой бойницы. — Аж мороз по коже.

Я пригляделся. Действительно — в паре кварталов от эстакады высилась огромная желтая махина строительной платформы, которая бетонобойным шаром методично крушила пятиэтажку. Здание складывалось внутрь себя, поднимая облако бетонной пыли. Вот только здесь это был не спятивший механоид, а строительная техника. Рядом копошились фигурки в робах — растаскивали обломки, делали что-то еще…

— Что они делают? — спросил Рокот.

Ли пожал плечами.

— Арматуру — на переплавку. Бетон дробят на щебень, идет на подсыпку. Кирпич — на вторсырье. Много домов, восстанавливать которые бесполезно. Проще так.

— Муравьи, — хмыкнул Рокот.

— Муравьи строят города, — спокойно ответил Ли.

Я промолчал. Смотрел на рабочих, на платформу, на клубы пыли, висящие над руинами. Пятнадцать-двадцать человек ломают здание, которое строили несколько лет. Вот тебе и прогресс. Впрочем, в нынешних условиях разбирать старое — уже созидание. Строительный материал на дороге не валяется. Вернее, валяется — но его еще нужно переработать.

Я откинулся на скамью и повернулся к Ли.

— Как вам вообще удалось тут выжить? — сказал я. — Питер — не деревня. Мимо него Эдем пройти никак не мог. Как вообще можно было удержать хоть что-то?

Ли убрал планшет, сцепил руки на колене. Помолчал секунду, словно прикидывая, с чего начать. Или что именно можно рассказывать.

— Он и не прошел, — пожал он плечами. — Вот только здесь «ГенТек» не повезло. В Питере была штаб-квартира «Феникса».

Я кивнул. Это я знал — еще из прошлой жизни. Подробностей не помнил, но само знание всплывало в памяти без усилий.

— Склады, бункеры, серверные… — продолжил Ли. — Когда началось, нам было на что опереться.

— Понимаю, — кивнул я. — Но, думаю, «ГенТек» тоже не с нуля начинал. Только они опирались на Эдем, а вы?

— А мы — на то, что Эдем не смог до нас добраться, — в голосе Ли мелькнуло что-то похожее на гордость. — У «Группы Феникс» была своя инфраструктура. Закрытая сеть. Автономная, полностью изолированная от внешних каналов. Когда Эдем начал ломать коммуникации, перехватывать управление — в нашу сеть он не пролез. Физически не смог. Никаких точек входа, никаких мостов. Полная изоляция.

Я присвистнул. Это многое объясняло. Эдем был страшен не ракетами — ракеты были просто инструментом. Эдем был страшен тем, что проникал везде, в любую систему, в любую сеть, в любой компьютер, подключенный к глобальной инфраструктуре. А тут — глухая стена. Без дверей. Что ж. Предусмотрительно.

— Дальше — скооперировались с армией, — Ли говорил коротко, по-военному. — С теми частями, которые сохранили управление. Не все разбежались, не все погибли. Кто-то отступил к нам, кто-то сам вышел на связь. Объединились, выстроили оборону.

— А ядерные удары?

Ли чуть помедлил.

— Система противоракетной обороны, — сказал он.

Я непонимающе глянул на него.

— И что? В Москве она тоже была. Только ею Эдем занялся в первую очередь.

Ли хмыкнул.

— Вот только в Москве она не была корпоративной.

— Чего? — Уставился я на него.

— Корпоративная противоракетная оборона. Феникс — не просто охранная контора, Антей. Мы работали в связке с государством. Оборонные контракты, разработка систем раннего предупреждения, перехват… — он сделал паузу. — Подробности тебе знать необязательно… Да я и сам их все не знаю. Но суть в том, что у корпорации была собственная система ПРО. Не глобальная, понятно. Локальная. Но достаточная, чтобы перехватить часть того, что полетело в сторону Питера. Все перехватить, понятное дело, невозможно. Но Питер пострадал значительно меньше Москвы. А Лахта — вообще не пострадала.

Я сидел и пытался переварить услышанное. Частная корпорация с собственной противоракетной обороной. Закрытая сеть, неуязвимая для Эдема. Склады, бункеры, армейские части под единым командованием. Это не просто «выжили» — это другой уровень. Совсем другой.

— Тяжелые были бои? — спросил я.

Ли посмотрел мне в глаза. Спокойно, без эмоций.

— Первый год — просто ад. Механоиды шли волнами. Потом Эдем отстроил биофабрики и появились мутанты. Чем дальше — тем хуже. Но мы отбились.

Он произнес это так, будто говорил о починке забора. Отбились — и точка. Без пафоса, без героических деталей. Но я-то понимал, что стоит за этим коротким «отбились». Ад — это мягко сказано.

Рокот, который, оказывается, не спал, а слушал, негромко хмыкнул.

— Своя ПРО, — произнес он задумчиво. — Нехило.

— Нехило, — согласился я.

За бойницей проплывали руины. Потом снова показался участок стены, строительная техника, фигурки рабочих. Потом — опять руины. Город выглядел как лоскутное одеяло: живое и мертвое чередовались с пугающей равномерностью, будто кто-то расчертил карту на квадраты и бросил монетку — этот восстанавливаем, этот оставляем.

Я снова повернулся к бойнице и смотрел на проплывающий мимо Питер. Город, который я помнил совсем другим. Впрочем, помнил ли? Обрывки, фрагменты, ощущения без картинки. Как всегда.

Ладно. Философию в сторону. У меня были вопросы поконкретнее.

— А дальше что? — спросил я. — Отбились, выстояли. Что потом? Как организовали все это? — я мотнул головой в сторону бойницы, имея в виду стены, стройки и рабочих.

Ли чуть сдвинулся на скамье, устраиваясь поудобнее.

— Ну, это было не так сложно. К нам постепенно стягивались выжившие. Их оценивали, сортировали, смотрели, кто на что годится. Позже появились фильтрационные лагеря, развернули систему… Тесты, пробив по базам. На основании результатов — распределение.

— И куда кого распределяют? — неожиданно заинтересовался Гром.

— Зависит от специальности. Если ты не заметил, мы держим не весь город. Пока заняли острова, которые проще оборонять, понемногу движемся дальше. Васильевский и Петроградка — рабочие районы. Там живут те, кто строит стену, расчищает кварталы, работает на производстве. Фронтир, если хочешь. Крестовский и Каменный остров — инженеры, научники, врачи. Те, кто нужен для чего-то посложнее, чем таскать арматуру. Ну и Лахта, — он кивнул куда-то вперед, — командный состав и научники корпорации.

— Да у вас тут прям кастовая система, — невесело хмыкнул я.

Ли поморщился.

— Скорее, система распределения ресурсов.

— Ну да, ну да… А переход между кастами возможен?

— Между районами — да. В теории. Если заслужил, если рейтинг позволяет, если есть рекомендация…

— Рейтинг, — я вскинул брови. — Это ты о чем сейчас?

Ли поджал губы. Кажется, ему не очень хотелось об этом говорить. Тем не менее, он продолжил.

— Каждому жителю присваивается ID. Фиксируется все: трудодни, характеристики, нарушения, достижения. От рейтинга зависит район проживания, размер пайка, привилегии. Нормально отработал смену — плюс. Прогулял — минус. Проявил инициативу на пользу поселения — бонус. Подрался, украл, нарушил комендантский час — штраф.

Я слушал и пытался не кривиться. Получалось плохо.

— То есть люди вкалывают за жилье и жратву, — сказал я. — С утра на стройку, вечером в барак.

— Утрируешь.

— Правда? А как на самом деле?

Ли помолчал. Потом ответил — ровно, без эмоций:

— На самом деле — примерно так. Работают, получают кров, еду и охрану. Возвращаются ночевать. Утром — снова на смену. Выходные — раз в десять дней, и то не всем.

— Трудовые лагеря, — тихо сказал Рокот.

Ли повернулся к нему. Лицо непроницаемое.

— Система выживания.

— Именно ради этого люди неделями стоят в очередях? — спросил я, вспомнив толпы у Стены. Изможденные, оборванные, с узлами и баулами. Женщины с детьми, старики, мужики с пустыми глазами. Все они стояли и ждали. Чтобы попасть сюда. Чтобы получить свой ID и место в бараке.

Ли пожал плечами.

— А как лучше? Мясные станции и биофабрики?

Я не ответил. Крыть было нечем, и он это прекрасно понимал. В Москве люди жили по подвалам, жрали крысятину и мерли от инфекций, которые в нормальное время лечились таблеткой антибиотика. В Москве не было ни стен, ни закона, ни медицины — только ГенТек, который не защищал, а использовал. И Эдем, который уничтожал.

А здесь — бараки, пайки и социальный рейтинг. Звучит паршиво. Но если сравнивать…

Я стиснул зубы и промолчал.

Ли, видимо, принял мое молчание за согласие. Или за то, что спорить мне не хотелось. И правильно принял.

— Сколько вас тут? — спросил я, меняя тему. — В смысле, всего. Населения.

— Закрытая информация, — тут же ответил Ли.

— Ли…

Он вздохнул.

— Несколько десятков тысяч. Точнее сказать не могу.

Несколько десятков. Я прикинул в уме. Пусть двадцать тысяч. Пусть даже тридцать. Сколько это процентов от довоенного населения? Жесть. Было десять миллионов, осталось двадцать-тридцать тысяч…

Потом я подумал еще раз и скорректировал реакцию. Тридцать тысяч — под единым командованием, за стенами, с инфраструктурой, производством и армией. Это не кучка выживших в подвале. Это, по нынешним меркам, целое государство. В Москве, где люди прячутся по норам от механоидов, мародеров и каннибалов, о таком даже мечтать не приходилось.

Тридцать тысяч — это сила. Вопрос только в том, как этой силой распорядиться.

ЗСД пошла на снижение, и эстакада нырнула вниз, к земле. Броневик мотнуло на съезде, и мы вкатились в городскую застройку. Совсем другую.

Первое, что бросилось в глаза — блокпост. Не просто шлагбаум с парой бойцов, а полноценное укрепление: бетонные блоки, мешки с песком, огневые точки на крышах ближайших зданий. Пулеметные гнезда, камеры наблюдения, направленные антенны. Внутренняя стена — пониже внешней, но не менее серьезная.

Наш броневик притормозил. Конвойный у кабины переговорил с кем-то по рации, снаружи лязгнуло, загудел электромотор, и тяжелые ворота поползли в сторону. Мы проехали, за нами — второй броневик.

Внутренний район. Васильевский остров, судя по табличке на столбе — полустертой, но читаемой.

Я прильнул к бойнице.

Бараки. Длинные, приземистые, собранные из контейнеров и строительных модулей. Между ними — утоптанные дорожки, натянутые веревки с бельем, дымящиеся трубы полевых кухонь. Людей было много — больше, чем я ожидал. Мужчины в серых робах, женщины в похожей одежде, дети — тоже в сером. Серое на сером. Робы одинаковые, казенные, безликие. Все куда-то шли, несли, тащили, толкали. Рабочий день в разгаре.

Мимо проплыл строительный участок — бригада из пятнадцати-двадцати человек разбирала кирпичную стену, передавая обломки по цепочке. Дальше — мастерская под навесом, где кто-то варил арматуру, разбрасывая снопы искр. Еще дальше — медпункт, судя по красному кресту на стене. У входа очередь — человек десять.

Тоскливое зрелище. Функциональное, рациональное, продуманное — и абсолютно тоскливое. Ни цвета, ни разнообразия. Только серый бетон, серые робы и серое небо над головой. Работающий конвейер выживания, и каждый человек — винтик. С присвоенным номером и рейтингом.

Броневик миновал Васильевский без остановок. Новый блокпост, новый шлюз, новые ворота. Проверка заняла чуть дольше — минуты три, пока конвойный перетирал что-то по рации. Потом пропустили.

Следующий блокпост — и характер застройки снова изменился. Резко.

Крестовский остров встретил нас тишиной и относительным порядком. Здания здесь были в куда лучшем состоянии — несколько корпусов даже выглядели почти нетронутыми, с целыми стеклами и работающим освещением. Между домами — аккуратные дорожки, фонарные столбы, часть которых горела. Людей на улицах было меньше, и одеты они были иначе — во что-то, напоминающее нормальную одежду. Кто-то даже нес папку с документами. Папку. С документами.

Мир, в котором существуют папки с документами, все-таки устроен чуть лучше, чем тот, где главным документом является ствол автомата.

Броневик повернул к набережной, и я увидел пристань.

У причала стояли корабли. Не суда, не яхты — именно корабли. Военные. Два ракетных катера, серые, хищные, со спаренными пусковыми на носу и зенитными установками на корме. За ними, чуть поодаль, виднелся силуэт покрупнее — тральщик или что-то подобное, я не разбирался в корабельных классах. На мачтах — антенны, на палубах — фигуры матросов.

Я присвистнул.

— Кучеряво, однако.

Ли посмотрел в бойницу и чуть усмехнулся. Впервые за всю дорогу я увидел на его лице что-то, похожее на настоящую эмоцию.

— Балтийский флот, — сказал он. — Что осталось.

Новая эстакада. Крестовский остался позади. Броневик набрал скорость, проскочил мост — короткий, метров двести — и пошел по широкому проспекту, который когда-то, наверное, был оживленной магистралью. Сейчас он был пуст и чист — ни мусора, ни обломков, ни брошенных машин. Только ровный асфальт, белая разметка и фонари. Работающие фонари.

Впереди, в дымке, вырастали башни.

Лахта-Сити. Несколько небоскребов, вздымающихся над городской застройкой. Самый высокий — по центру, метров четыреста, не меньше. Стеклянный шпиль уходил в облака, терялся в серой пелене. Остальные — пониже, но не менее внушительные. Стекло, металл, бетон. Целые, неповрежденные, блестящие даже сквозь пасмурную хмарь.

Небоскребы выглядели неуместно. Как реликты из другой эпохи, случайно забытые посреди постапокалипсиса. Вокруг — руины, бараки, стены. А здесь — башни из стекла и бетона, сияющие так, будто ничего не произошло. Будто пять лет назад мир не рухнул в ядерный ад.

Частная ПРО. Вот что могут сделать люди, у которых хватило мозгов и ресурсов, чтобы подготовиться.

Последняя стена оказалась самой серьезной. Выше остальных, толще, с двойным рядом укреплений. Вышки, прожекторы, колючка по верху. Ворота — стальные, массивные, как на подводной лодке. У проезда — не два и не четыре бойца, а полноценный караул: десяток автоматчиков в полной экипировке, бронированный пост с пулеметным гнездом, сканеры, камеры, дроны наблюдения, висящие в воздухе парой сотен метров выше.

Здесь проверка заняла минут десять. Конвойные вышли, предъявили документы, обменялись кодами по рации. Нас с Рокотом и Громом заставили выйти — проверили визуально, сверили с чем-то в планшете. Один из караульных задержался на мне взглядом чуть дольше положенного. Ну да. Живой синтет — зрелище нерядовое. Понимаю.

Пропустили. Ворота разошлись, броневик нырнул в тоннель шлюза. Темнота, гул двигателя, отраженный от бетонных стен. Потом свет — и мы выехали на подземную парковку.

Я огляделся. Просторно, чисто, хорошо освещено. Ряды машин — в основном военная техника, но попадались и гражданские, в основном — дорогие внедорожники. На стенах — указатели, номера секторов, камеры. Пахло бетоном и машинным маслом. Обычная подземная парковка, из тех, что раньше были под каждым торговым центром. Только вместо минивэнов и седанов — бронетранспортеры и армейские грузовики.

Конвойный открыл заднюю дверь, и мы выбрались наружу. Рокот разогнулся, хрустнул шеей. За ним вылез Гром, мрачно огляделся, но промолчал.

Ли уже шел к лифтам. Обернулся, махнул рукой.

— Давайте, парни, за мной. Нас уже ждут.

Конвойные взяли нас в коробочку — двое впереди, двое сзади. Выглядело это не агрессивно, но вполне доходчиво. Мы — гости, но не настолько желанные, чтобы гулять без присмотра.

Лифт оказался грузовым — просторный, с металлическими стенами и панелью управления, закрытой пластиковым щитком. Один из конвойных приложил карту, набрал код. Двери закрылись. Кабина дрогнула и поехала вверх.

Я стоял, привалившись к стене, и смотрел на цифры этажей, мелькающие на табло. Десятый. Двадцатый. Тридцатый. Лифт набирал скорость, слегка закладывало уши.

Где-то там, наверху, нас ждало руководство Феникса. Люди, которые за пять лет построили из руин мегаполиса работающее государство с армией, флотом и противоракетной обороной. Люди, которым от нас что-то было нужно — иначе мы бы не ехали в этом лифте, а сидели в камере.

Что нужно от них нам — я понимал прекрасно. Союз. Ресурсы. Помощь в борьбе с ГенТеком и Эдемом. Простые и понятные вещи.

Вот только не окажется ли это слишком много?

Табло мигнуло. Пятьдесят второй этаж. Лифт замедлился, остановился, и двери разошлись в стороны.

— Прибыли, — сказал Ли.

Я оттолкнулся от стены, расправил плечи и шагнул вперед.

Ну, поехали.