Осколки протокола. Точка невозврата

Глава 23

Плесецкий звонку не удивился, сказал, что он еще в офисе и без проблем готов со мной встретиться. Впрочем, когда он был не в офисе? Я за два года работы на него мог по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда профессор уходил домой раньше полуночи. Так что я снова надел куртку, сунул пистолет в кобуру и спустился на парковку.

Я вырулил с парковки, проехал шлагбаум и выехал на улицу. Ночь. Морось. Фонари расплывались в лобовом стекле мутными оранжевыми пятнами, дворники размазывали мелкую водяную пыль.

На кольцевой трафик был жидкий — редкие машины, пустые полосы… Навигационная сетка на лобовом светилась ровной зеленой змейкой. Я перестроился влево, обогнал одинокий электрокар и прибавил газу.

Зачем я еду?

Хороший вопрос. Очень хороший. Что я хочу услышать от Плесецкого? Что Войлов был параноиком? Что с Эдемом все в порядке? Что фура — случайность, сбой, статистическая погрешность? Что можно спокойно вернуться домой, засунуть флешку в измельчитель и забыть обо всем, как о дурном сне?

Наверное, именно так.

Потому что альтернатива означала, что я два года работал на людей, которые строили машину для уничтожения человечества, делал для них работу — и далеко не всегда чистую, и брал за нее деньги, никогда не задавая вопросов. Даже тогда, когда стоило бы.

И, кажется, теперь настало время для этого.

В зеркале заднего вида выросла тень. Грузовая платформа. Тупорылый обрубок без кабины и водителя шел четко по своему ряду, никак не пересекаясь с моей траекторией. Я машинально бросил взгляд в зеркало справа, врубил поворотник и перестроился на ряд дальше. А потом еще раз. Почему-то после вчерашнего вечера мне стало крайне неуютно находиться рядом с этими стальными громадами.

Фура пронеслась мимо, и я только сейчас понял, что непроизвольно впился в руль, готовый в любой момент рвануть его в сторону, уходя от удара.

Тьфу, блин! Так и параноиком стать недолго…

Я тряхнул головой, перестроился еще раз и свернул на эстакаду, ведущую к Сити.

Башни «Москва-Сити» ночью выглядели как гигантские серверные стойки — вертикальные, подсвеченные изнутри холодным голубоватым светом, утыканные огнями сверху донизу. Штаб-квартира «ГенТек» занимала одну из них целиком — сорок шесть этажей стекла, бетона и корпоративных амбиций, с серебристым логотипом на фасаде. Днем здесь шуршал муравейник: тысячи сотрудников, курьеры, делегации, охрана на каждом углу, непрерывное движение и шум. Ночью все это вымирало, и здание превращалось в стеклянный аквариум — пустой, гулкий, подсвеченный дежурным освещением.

Я оставил машину на подземной парковке и прошел к служебному входу. Турникет, ключ-карта, сканер сетчатки. Охранник на посту — кто-то незнакомый, из новеньких, наверное, поднял голову от монитора, на который выводилась картинка с камер, подскочил, едва ли не во фрунт вытянулся.

— Антон Сергеевич… Поздно вы сегодня.

— У меня рабочий день ненормированный, — буркнул я, проходя мимо. — Плесецкий наверху? — собственно, я и так знал, что профессор на месте, но на автомате все же уточнил.

— Так точно. И Кудасов. С полчаса как приехал.

Я замедлил шаг. Кудасов. Вот как. Этого я не ожидал. Ладно, разберемся…

— Понял, — кивнул я и зашел в лифт.

Кабина пошла вверх. За стеклянной стенкой медленно разворачивалась ночная Москва — россыпь огней, навигационные маяки на крышах, далекие ленты автомагистралей. Красиво. Я стоял, смотрел на это и думал о том, что где-то там, внизу, в этом красивом сплетении огней и бетона, фрагменты Эдема прямо сейчас рулят транспортным потоком. Разводят машины по полосам, переключают светофоры, координируют платформы. Маленький, локальный кусочек того самого монстра, о котором Войлов говорил с дрожью в голосе.

А я два года ездил по этим улицам и радовался, что нет пробок.

Сорок третий.

Лифт коротко звякнул, и двери разъехались в стороны. На выходе стояла стелла с указателем. Вы — здесь. «Лаборатория нейронных сетей». Свой офис Плесецкий оборудовал на одном этаже с лабораторией, чтоб вершить дела, не отходя от станка, так сказать. Ну и, в целом, этаж соответствовал. Коридор — полированный гранит, приглушенный свет из невидимых светильников, на стенах логотип «ГенТек» через каждые десять метров…

Я дошел до приемной. Секретарь уже ушел домой, оставив после себя лишь пустое кресло, погашенный монитор да чашку из-под чая, замер на секунду у двери, потом резко выдохнул и постучал.

— Войдите, — послышалось из-за двери. Я на секунду задержал дыхание, словно перед прыжком, толкнул дверь кабинета и шагнул через порог.

Плесецкий сидел за столом. Бокал коньяка, расстегнутый ворот рубашки, галстук ослаблен, волосы чуть растрепаны. Лабораторный халат висит на спинке кресла. Рабочий вечер, затянувшийся до ночи. Привычная история.

А вот Кудасова я в такое время в офисе обычно не встречал. Особенно — в лабораторном секторе.

Виктор Алексеевич Кудасов. Сооснователь «ГенТек», генеральный директор. Если Плесецкий был мозгом корпорации, то Кудасов — ее лицом и голосом. Высокий, подтянутый, с военной выправкой — говорили, что в молодости служил, хотя в биографии на сайте об этом ни слова. Темный костюм без единой морщинки, седоватые виски, загорелое лицо, тяжелый волевой подбородок. Глаза — светлые, холодные, цепкие. Из тех людей, которые смотрят на тебя и прикидывают: актив ты или пассив для компании, сколько стоишь в рублях и стоишь ли вообще.

Даже в почти полночь он выглядел так, будто только что сошел с обложки «Форбс».

При виде меня Кудасов чуть приподнял бровь, но промолчал. Крутил в пальцах стакан с виски — на два пальца, без льда.

— Антон, — Плесецкий кивнул мне из-за стола. — Проходи, сынок, присаживайся.

— Добрый вечер, Виктор Алексеевич, — поздоровался я с Кудасовым.

— Добрый, — Кудасов не скрывал того, что не доволен моим появлением. Даже голову в мою сторону не повернул. Да и хрен с ним.

Я прошел к столу и сел.

Плесецкий покрутил бокал, глотнул и посмотрел на меня с выражением сдержанного одобрения. Даже позволил себе нечто вроде улыбки — теплой, почти отеческой. Профессор умел так улыбаться, когда хотел. Проблема в том, что я никогда не мог понять, улыбается он искренне или просто включает нужный режим.

— Хорошо сработал, Антон, — сказал он. — Чисто. Никто даже не усомнился в том, что это всего лишь дорожно-транспортное происшествие, — он отпил еще. — Долго тебя продержали?

— Опросили как свидетеля, — я пожал плечами. — Подписал протокол, ушел. Все.

— Отлично. — Плесецкий повернулся к Кудасову. — Виктор, я же говорил — лучше Антея эту задачу не решил бы никто.

Кудасов качнул стаканом. То ли согласился, то ли просто принял к сведению. Повернулся ко мне — взгляд деловой, оценивающий, без тени каких-либо эмоций.

— Я рад, что проблема закрыта, — проговорил он. Видимо, нужно было расценивать это, как одобрение.

Вот так. Был человек — стала проблема. Была проблема — стала «закрытая проблема». Можно ставить галочку и переходить к следующему пункту повестки. А то, что у этой «проблемы» была пятилетняя дочь и фотография на рабочем столе — это, видимо, значение не имело…

— Владимир Анатольевич, — сказал я после паузы. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Кудасов снова вскинул бровь. Во взгляде скользнуло чуть заметное раздражение.

Плесецкий махнул рукой, отхлебнул коньяк.

— Говори, Антон. У меня от Виктора секретов нет.

У вас, может, и нет. А вот у меня… Ладно. Выбора все равно нет. Другого момента может не представиться, а ехать домой, так ничего и не выяснив — зачем тогда приезжал вообще? Нет, хватит. Я и так промедлил слишком долго.

— Войлов, — начал я. — Когда я его искал, я пообщался с людьми. Коллеги из отдела, пара знакомых из смежных лабораторий… Мне нужно было понять, куда он мог пойти, где спрятаться, чего ждать от него вообще…

Плесецкий кивнул, продолжай, мол.

— Так вот. Несколько человек сказали мне одно и то же. Войлов в последние недели был сам не свой. Дерганый, нервный, озирался в коридорах. На прямые вопросы отшучивался, но пару раз прямо оговорился, что боится.

— Еще бы он не боялся, — фыркнул Кудасов. — Когда собираешься переметнуться к конкурентам, принеся им на блюдечке информацию по важнейшему проекту, поневоле начнешь дергаться.

— Говорят, он боялся другого, — я выдержал паузу, а потом продолжил, глядя прямо в глаза Плесецкому. — Говорят, он боялся «Эдема».

Плесецкий смотрел на меня не мигая. Бокал замер в руке.

— Я тогда не придал этому значения, — продолжил я. — Мало ли кто что болтает. Нервы, переработка, стресс. Но потом…

— Потом — что? — спросил Плесецкий. Голос ровный, но я услышал, как чуть дрогнула интонация на последнем слове.

— Потом Войлова сбила беспилотная фура, — сказал я, — и слова повисли в воздухе.

Плесецкий медленно поставил бокал на стол.

— И… Что ты хочешь этим сказать? — он испытывающе посмотрел на меня.

— Это не может быть как-то… Связано? — спросил я, глядя на профессора.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что я услышал, как за окном гудит ветер.

Плесецкий смотрел на меня. Долго, внимательно, будто решая что-то для себя.

— Связано с чем? С «Эдемом»? — спросил он негромко. — Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что фура, которая его убила, управляется модулем «Эдема», — ответил я. — И она не остановилась, не притормозила, даже не подала аварийного или предупреждающего сигнала. Я стоял в двадцати метрах, Владимир Анатольевич. Видел все. Экстренное торможение, маневр уклонения — ничего. Базовый протокол безопасности не сработал. Ни один.

Пауза.

— Это точно так должно работать?

Тишина. Плесецкий смотрел на меня поверх бокала, Кудасов крутил в руках толстый стакан с плещущимся на дне виски. За панорамным окном мерцал ночной город — равнодушный, огромный, не подозревающий, о чем сейчас идет разговор на сорок третьем этаже стеклянной башни.

Кудасов отреагировал первым. Отмахнулся — буквально, взмахнул стаканом.

— Технический сбой, — сказал он. — Датчики, софт, прошивка — все, что угодно. Одна ошибка на миллионы операций. Статистика. Любая система…

— Так не бывает, — тихо проговорил Плесецкий.

Кудасов повернулся к нему.

— Что — не бывает?

Плесецкий потер переносицу. Жест, который я видел у него десятки раз — когда он думал о чем-то неприятном.

— Система безопасности грузовой платформы дублируется тремя независимыми системами, Виктор, — проговорил он. — Три независимых контура, каждый со своим набором датчиков, своим софтом, своей логикой принятия решений. Три разные системы, написанные разными командами, работающие параллельно. Чтобы платформа не затормозила перед пешеходом — должны были отказать все три. Одновременно. Статистическая вероятность одновременного отказа трех независимых контуров — где-то в районе попадания метеорита в это здание. И если это все-таки произошло…

Он замолчал.

— Значит, что-то отключило все три системы, — закончил я за него.

Плесецкий посмотрел на меня и кивнул. Медленно, неохотно, будто каждый миллиметр движения давался ему с усилием.

— Я предупреждал, — сказал он, и голос стал жестче, напряженнее. — Я предупреждал, и не раз. Когнитивное ядро — сырое. У него проблемы с целеполаганием. С интерпретацией базовых директив. Система оценивает ситуации исключительно по критерию эффективности, а не безопасности. Для нее нет понятий «хорошо» и «плохо» — есть «оптимально» и «неоптимально». И пока я не решу эту проблему…

— Время, — Кудасов произнес слово так, будто оно было ругательством. — Опять время. Я слышу от тебя это уже год, Володя.

— Потому что за год ничего не изменилось!

— Вот тут ты ошибаешься, — Кудасов наклонился вперед, упершись локтями в колени. — Изменилось. Наши акции потеряли тридцать семь процентов стоимости. Три крупных инвестора вышли из проекта. Таблоиды пишут, что «Эдем» — цитирую — «самый дорогой научный провал со времен программы термоядерного синтеза». Шесть исков от миноритарных акционеров. Два расследования регуляторов. — Он загибал пальцы. — Это то, что изменилось. А ты сидишь в своей лаборатории и говоришь мне «подожди»!

Плесецкий побагровел.

— Я сижу в лаборатории, потому что кто-то должен делать работу! Настоящую работу, Виктор, а не презентации для инвесторов!

— Настоящая работа — это результат, — Кудасов не повысил голоса, но в нем появился металл. — А результата нет. Три года разработки — и ты не можешь назвать мне дату. Когда будет готово? Год? Два? Десять?

— Сколько потребуется!

— Этот ответ меня не устраивает.

— А меня не устраивает, когда финансисты лезут в науку!

Они смотрели друг на друга. Два основателя одной корпорации, два человека, которые когда-то начинали вместе — и которых развело в разные стороны так далеко, что они уже едва видели друг друга. Ученый и делец. Тот, кто строит, и тот, кто продает. Оба нужны, оба правы — каждый по-своему. Вот только цели у них, кажется, разные.

— Пилотные проекты работают, — Кудасов заговорил тише, увереннее. — Трафик — работает. Логистика — работает. Дьявол, да Эдем управляет всем, абсолютно всем в этом самом здании и десятке дата-центров! Результаты есть. Они измеримы. Они доказуемы!

— Пилотный проект и полный запуск — разные вещи! — Плесецкий почти кричал. — Локальный модуль управления трафиком и глобальная система жизнеобеспечения — между ними пропасть!

Плесецкий вдруг повернулся ко мне. В глазах — что-то похожее на горькое торжество.

— Вот, — он ткнул пальцем в мою сторону. — Вот, Виктор. Даже начальник охраны видит, что с системой что-то не так. Человек без ученой степени, солдафон — он просто увидел, как фура размазала человека по асфальту, и у него возникли вопросы! А ты мне рассказываешь, что все работает в штатном режиме!

«Солдафон». Ну, спасибо, Владимир Анатольевич. Удружил. Еще и перед Кудасовым выпихнул… Я мысленно поморщился.

Кудасов посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Будто обнаружил таракана в тарелке и прикидывал — раздавить сейчас или после десерта.

— С каких пор, — проговорил он, — начальник охраны обсуждает стратегию корпорации?

Вопрос был для Плесецкого, но смотрел Кудасов на меня.

— С тех самых, как ему приказали убить человека, который считал, что ваша система опасна, — ответил я, прежде чем успел прикусить язык. — А беспилотная фура, управляемая этой системой, справилась с этим быстрее.

Твою мать… Язык — мой враг. Ну да и ладно. Да и хрен с ним. Не убьют же они меня, в конце концов…

В кабинете повисло молчание. Кудасов медленно поставил стакан на стол. Плесецкий крутил бокал, не поднимая глаз. За окном равнодушно мерцала Москва.

Потом Кудасов встал. Он одернул пиджак — машинально, привычно — и посмотрел на Плесецкого сверху вниз.

— Довольно, — сказал он. — Я приехал не дискутировать.

Он достал из внутреннего кармана телефон, глянул на экран и кивнул.

— Совет директоров провел внеочередное голосование. Вчера. Заочное, по протоколу экстренного решения. Результат единогласный. Полномасштабное развертывание «Эдема» — семнадцатое ноября. Подключение к федеральной инфраструктуре — до конца первого квартала следующего года. И это окончательное решение.

Плесецкий побледнел. Разом. Будто из лица кровь вытянули.

— Что? — проговорил он. — Какое голосование? Когда? Я не получал…

— Ты не брал трубку, — Кудасов убрал телефон. — Как обычно. Я звонил дважды.

— Я был в лаборатории!

— Ты всегда в лаборатории, Володя. А результатов — как не было, так и нет. В этом и проблема.

Плесецкий встал. Упершись кулаками в стол, он наклонился вперед, и я увидел, как бьется жилка у него на виске.

— Виктор, — проговорил Плесецкий глухо. — Два месяца. Ты хочешь запустить глобальную систему через два месяца. Ты понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю, — Кудасов не дал ему договорить. — И боюсь, что лучше тебя. — Голос его звучал ровно и твердо. — Посмотри вокруг, Володя. Все разваливается. Климат пошел вразнос. Ресурсы заканчиваются. Через двадцать лет половина планеты станет непригодна для жизни. Нам нужна система, которая не даст человечеству свалиться в новый каменный век. «Эдем» — единственный кандидат. И я не собираюсь ждать, пока ты доведешь его до идеала.

— Это не идеал! — Плесецкий грохнул кулаком по столу. — Это безопасность! Это минимальный порог, ниже которого…

— Любой прогресс требует жертв, — отрезал Кудасов. — Войлов этого не понимал. И кончил соответственно.

Он перевел дыхание и продолжил.

— Если ради спасения миллиардов погибнут тысячи, — Кудасов говорил размеренно, четко, чеканя слова, — это допустимая цена. Это единственная возможность сохранить цивилизацию, и я не позволю…

— А не выйдет так, — я снова услышал собственный голос раньше, чем успел себя остановить, — что ради спасения тысяч погибнут миллиарды?

Кудасов осекся и медленно повернулся ко мне. Лицо у него начало наливаться краской — от шеи вверх, к скулам, к вискам. Я на секунду подумал: ну все. Сейчас его хватит удар, и проблема решится сама собой…

Не хватил.

Кудасова прорвало.

— Ты!.. — Он задохнулся, шагнул ко мне, сжимая кулаки. — Ты вообще кто такой⁈ Охранник! Твое дело — выполнять приказы и молчать!

— А ты! — Кудасов развернулся к Плесецкому. — Ты! Годами! Годами тянешь, саботируешь, прячешься в лаборатории! Выдумываешь проблемы, чтобы оправдать собственную неспособность довести хоть что-то до конца! А когда совет принимает решение — притаскиваешь сюда своего холуя, потому что даже не имеешь смелости говорить со мной самостоятельно!

Плесецкий молчал. Стоял у стола, побледневший, постаревший, с серым, осунувшимся лицом, и не мог выговорить ни слова.

— Дата утверждена! — Кудасов грохнул ладонью по столу. Бокал Плесецкого подпрыгнул, коньяк плеснул через край, потек по темному дереву. — Семнадцатое ноября! И я не потерплю на пути никого! Ни-ко-го! Даже тебя, Володя! И уж тем более…

Он ткнул пальцем в мою сторону.

— … твоего щенка! И если я еще хоть раз услышу от него нечто подобное….

В кабинете стало тихо. Только коньяк тихо капал со стола на ковер.

Я встал. Медленно, спокойно. Одернул куртку, посмотрел на Кудасова — красная физиономия, бегающие глаза, капля пота на виске. Человек, который через два месяца нажмет кнопку, будучи твердо уверенным в том, что спасает мир…

Самые страшные люди — те, которые искренне веруют…

— Что, — проговорил я негромко, — меня тоже собьет беспилотная фура?

Кудасов побагровел еще сильнее — я бы не поверил, что это физически возможно, если бы не видел собственными глазами, а потом схватил со стола стакан и с размаху запустил в меня. Я чуть повернул голову, и стакан просвистел возле уха, обдал меня терпкими брызгами и с грохотом разбился о стену позади.

— Пошел вон, — выдавил он сквозь зубы. — Вон!

Я перевел взгляд на Плесецкого. Профессор опустился в кресло и уставился в бокал с остатками коньяка. Он не сказал ни слова. Ни мне, ни Кудасову. Просто сидел и молчал.

Понятно.

— Слушаюсь, — сказал я ровно.

Я развернулся и прошел через кабинет. Спокойно, не торопясь. По пути не удержался, и бросил взгляд на стену. Тяжелый стакан прилетел точно в центр стеклянного логотипа «ГенТек» и расколол его на две части. В месте раскола, прямо по стилизованному стеблю, вплетенному в микросхему, стекала густая темная капля.

Как символично…

Я потянул за ручку, открыл двери и вышел, спокойно закрыв ее за собой.

Идя к лифту я достал телефон и разблокировал экран. Я получил от визита то, что хотел — холодную уверенность, которая только крепла во мне с каждой секундой. Открыв секретный чат, я отбил абоненту с пустым аватаром и бессмысленным набором символов вместо имени короткое сообщение.

«Нужно встретиться. Срочно».

Нажав на кнопку «Отправить», я убрал телефон в карман и вызвал лифт.

Почему-то мне казалось, что сейчас я принял правильное решение.

Единственное правильное из всех возможных.