Осколки протокола. Точка невозврата

Глава 25

В следующем коридоре нас уже ждали. Перевернутый стол, стеллажи, импровизированная баррикада — и шквальный огонь из-за нее. Злые очереди, почти в упор… Кто-то из ' Фениксов' вскрикнул и упал, остальные залегли — и я вместе с ними.

В ход пошли светощумовые гранаты, а сразу после того, как они отработали, за ними последовали наступательные. Грохот, многократно усиленный в узком пространстве, ударил по ушам, в голове зазвенело…

Несколько «Фениксов» тут же сорвались с места, перемахнули через баррикаду. Послышались короткие, отрывистые выстрелы — контроль. Я стиснул зубы. Нелетальные методы, мать их… В ангаре, при свете прожекторов, за раскладным столом Ли говорил красиво и убедительно. А здесь, под вой сирен в красном мигающем свете, среди грохота и пороховой вони, красивые слова закончились очень быстро. Может, Ли знал, что так и будет? Может, потому и не поехал с нами лично?

От воя сирены закладывали уши, где-то вдалеке надрывались громкоговорители. Я хорошо представлял, что сейчас происходит за пределами здания. Одновременный сигнал на пульты полиции и в казармы «ГенТека», вертолеты с раскручивающимися лопастями, экстренная эвакуация сотрудников из здания… Сколько у нас времени до того момента, как элитный спецназ корпорации доберется до промзоны? Около пяти минут, если мне не изменяет память… Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Вот же вляпался…

До следующей двери бежали бегом — при этом двое «Фениксов» несли на руках третьего. Я пока не понял, ранен он или убит, но тело болталось безвольно. Вот и первые потери. Чисто сработали, мать твою! Но откуда взялась эта долбанная дублирующая система?

Наверное, оттуда же, откуда и лаборатория с человеческими телами… Во что я, блин, вляпался-то, а?

Еще одна дверь. И вот она уже соответствовала плану. За ней — серверная. Добрались. Теперь бы ноги отсюда еще унести…

Дверь с шипением открылась, и бойцы «Феникса» ворвались внутрь.

— Вон! Пошли прочь отсюда! Проваливай, быстро! — заголосили «Фениксы». Теперь, когда наше пребывание на объекте секретом ни для кого не являлось, лишнее насилие было ни к чему. Кроме того, когда мы поставим заряды… Все же наша цель — уничтожить серверную, а не обслуживающий ее персонал. По крайней мере, я на это очень надеялся.

Несколько перепуганных техников выскочили в коридор, и дверь за ними с шипением затворилась. Бойцы тут же рассредоточились по залу, проверяя помещение.

— Чисто!

— Чисто!

— Чисто!

Доклады следовали один за другим. Получив последний, Второй кивнул, и скомандовал:

— Работаем.

Интересно, он знает другие слова?

Серверный зал был залит холодным белым светом. Ряды стоек уходили вдаль, как аллеи в каком-нибудь технократическом парке — одинаковые, безупречные, с ровным мерцанием тысяч диодов. Гудение вентиляции, холод — градусов пятнадцать от силы, кондиционеры работали на полную мощность, и воздух был сухим и колючим, как в морозильной камере.

Я прошелся вдоль рядов. Маршрутизаторы, коммутаторы, хранилища данных. Мощно, дорого, но стандартно — ничего такого, чего не увидишь в любом крупном дата-центре. Ничего похожего на то, что было в материалах Войлова — ни экранированных кластеров, ни автономных вычислительных модулей, ни загадочного оборудования с непонятной маркировкой.

Впрочем, ничего удивительного. Мозг — в Сколково. Здесь — часть нервной системы.

— Ставим заряды, — скомандовал Второй. Ага, значит, он знает какие-то слова кроме «Работаем!». А то я уже сомневался…

Подрывник — коренастый, молчаливый мужик, не проронивший за все время ни единого слова, — скинул рюкзак и принялся за работу. Двигаясь по залу, он быстро и точно расставлял заряды направленного действия — аккуратные серые бруски с таймерами, не больше пачки сигарет каждый. И, кажется, подсказывать ему ничего не нужно было — он работал без заминки, будто действовал по заранее согласованному плану. Знал, куда лепить заряды, знал, в каком порядке, знал, как расположить, чтобы взрывная волна прошла по залу максимально эффективно… Одно из двух — либо этот зал максимально типичный… Либо у Ли заранее была подробная его схема. И второй вариант выглядел правдоподобнее. Интересно…

А вот еще боец тем временем делал кое-что совсем иное. Я даже не сразу заметил. Тихо, не привлекая внимания, один из «Фениксов» отошел к дальнему ряду стоек, присел на корточки, достал из рюкзака ноутбук и воткнул кабель в один из серверов. Пробежался пальцами по клавиатуре, и по экрану побежали зеленые строки на черном фоне, а потом отобразилась полоса загрузки.

Боец скачивал какие-то данные.

Я повернулся к Второму.

— Это что?

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Где?

— Вон там, — я указал на бойца. — Мне казалось, мы пришли сюда взрывать дата-центр, а не воровать корпоративные секреты.

— Попутная задача. Приказ руководства, — Второй будто от назойливой мухи отмахнулся.

— Какой приказ? — я повысил голос. — Мне никто ничего не говорил!

— Потому что тебе об этом знать необязательно, — тем же тоном ответил Второй.

Я бросил взгляд на экран. Зашифрованные файлы, длинные буквенно-цифровые имена — что именно копируется — не разберешь. Но объем шел нешуточный — десятки гигабайт, судя по индикатору загрузки.

— Сколько? — Второй подошел к бойцу с ноутбуком

— Три минуты.

Я посмотрел на подрывника. Тот уже заканчивал. Ладно. Три минуты — и на выход. Надеюсь, отход у них продуман так же хорошо, как все остальное. Потому что снаружи территория дата-центра уже наверняка похожа на горящий муравейник.

И в этот момент послышался щелчок замка и отчетливый скрип петель.

Какого… Это еще что?

Звук донесся из дальнего угла зала, из-за последнего ряда стоек — и несколько стволов сразу развернулись в ту сторону. В дальней стене открылась неприметная, в тон стене дверь…

И на ее пороге появился Плесецкий.

Без пиджака, без галстука — белая рубашка с закатанными рукавами, пропуск на шнурке, очки на лбу. Сощуренные, близорукие глаза, всклокоченные волосы. На заднем плане, за его спиной — кабинет. Свет настольной лампы, край стола, заваленного бумагами, ноутбук, несколько мониторов… Твою мать… Преданность профессора работе давно стала притчей, но сейчас? Он что, даже сирену не слышал?

Профессор замер на пороге, уставился на людей в масках, на стволы, на серые бруски зарядов, прилепленные к его стойкам… И я увидел, как его лицо меняется — медленно, как стоп-кадр: от сонного непонимания к осознанию.

Рука профессора потянулась к карману — где, как я прекрасно знал, он хранил таблетки от давления. Вот только бойцы «Феникса» истолковали этот жест совсем иначе.

Один из них шагнул в сторону, под прикрытие стойки, ствол автомата двинулся, наводясь на профессора…

— Нет! — я шагнул вперед, вскинув ладонь. — Отставить! Гражданский! Не стрелять!

Гаркнул я очень по-командирски, на голом рефлексе. Тем самым голосом, которым я два года гонял «личку» шишек из «ГенТек» на тренировках и учебных тревогах. Голосом, который узнает любой сотрудник корпорации, когда-либо видевший меня в действии…

А уж Плесецкий — и подавно.

Профессор дернулся и повернулся ко мне. Он близоруко прищурился — и я практически услышал, как у него в голове что-то щелкнуло.

— Антон? — прошептал он.

Я услышал этот шепот даже сквозь вой сирен и гул вентиляции.

— Уберите его, — я повернулся к Второму. — Как остальных, за двери.

— Антон, — голос Плесецкого сломался, как сухая ветка. — Что ты наделал? Зачем?

— Я пытался достучаться, Владимир Анатольевич, — произнес я. — Вчера. В вашем кабинете. Кудасов слушать не стал.

— Не стал… — он провел трясущейся рукой по лицу. — Ты хоть понимаешь, что здесь хранится? Что вы собираетесь уничтожить?

— Критическую инфраструктуру «Эдема».

— Нет! — почти крикнул, и голос сорвался на фальцет. — Не только! Здесь все, Антон! Все, что я… Двадцать лет! И не только «Эдем», не только… Ты не понимаешь, ты просто не…

И тут грохнул взрыв.

Тяжелая дверь, ведущая в коридор, вылетела, будто выбитая пинком великана, ударилась в стойку, свалив ее на пол и тяжело рухнула на пол, а в проем полетели ребристые цилиндры. Гранаты!

По глазам ударила ослепительная вспышка, по ушам — вой и визг. На грани сознания я услышал очень знакомое шипение. Штурмующие использовали светошумовые и газовые гранаты.

Действуя на голых инстинктах, я схватил Плесецкого и повалил его на пол, оттаскивая за стойку — рефлексы, вбитые годами службы, никуда не делись. За спиной загрохотала стрельба, и я прижал Плесецкого к полу, сам аккуратно выглядывая из-за укрытия.

Штурмовики вошли через проем — тяжело, уверенно, как танки в брешь. Экзоброня, глухие шлемы с закрытыми визорами, штурмовые комплексы… Это не охрана с бутербродами. Это элитный спецназ «ГенТек», личная армия корпорации. Ударная группа быстрого реагирования — прямое подчинение Кудасову, отдельный бюджет, отдельная цепочка командования. Проклятье. Теперь — точно не вырваться.

Стрельба усилилась — бойцы «Феникса» открыли ответный огонь, и серверный зал в мгновение ока превратился в филиал ада. Пули рвали кабели, дырявили стойки, лампы разлетались стеклянным крошевом, из пробитых магистралей хлестала охладительная жидкость. Дым, искры, вонь горелого пластика. Кто-то орал, кто-то стрелял, кто-то стонал — разобрать, что происходит, было невозможно.

Я лежал за стойкой, прижимая Плесецкого к полу, и лихорадочно прикидывал шансы. Семь бойцов «Феникса» против штурмовой группы в экзоброне. Арифметика дерьмовая. Минута, может две — и нас дожмут.

Я попытался сдвинуться, чтобы утащить Плесецкого с линии огня… А в следующее мгновение мир взорвался.

Пол вздыбился, как норовистая лошадь, заставив меня подпрыгнуть, перед глазами полыхнуло, спину пронзила острая боль — и все закончилось. По крайней мере, для меня.

Звук, свет, боль — все исчезло, как будто кто-то повернул рубильник, и я провалился в темноту.

Первое, что вернулось — боль.

Тупая, разлитая, по всему телу, как будто меня пропустили через промышленный пресс и забыли вынуть. Спина. Ребра. Шея. В спину будто раскаленный прут воткнули. Я попытался пошевелиться, и боль изменила характер. Все тело пронзило острым спазмом, я закашлялся, и вдруг понял, что рот полон крови. Дерьмо…

Сплюнув кровь, я, превозмогая боль, приподнялся, сунул руку под себя и нащупал… Что-то. То ли металлический прут, то ли кусок стойки… Не важно. Значение имело лишь то, что он пробил меня почти насквозь, и каждое движение отзывалось чудовищной болью.

Темнота. Пыль. Вдох — наждачкой по горлу: бетонная крошка, гарь, горелый пластик, еще какая-то химическая дрянь, от которой тут же запершило. Закашлялся — и ребра отозвались такой болью, что в глазах потемнело. Хотя темнее, казалось бы, и так некуда.

В дата-центре начался пожар. Оборудование не тлело, не дымилось — полыхало открытым пламенем. Огонь пожирал изоляцию кабелей и остатки стоек, черный жирный дым затягивал зал плотной пеленой, через которую едва пробивался красноватый свет аварийных ламп. Видимость — нулевая. Жар, вонь горелого пластика и расплавленной проводки. Дышать было практически нечем.

Я поднялся на четвереньки, застонав от боли, и пополз куда-то в дым.

Тела. Несколько штук, в разных местах — черная тактическая одежда, перекрученные позы. Бойцы «Феникса». Никто не шевелился. Дальше, ближе к проему — искореженные куски экзоброни, торчащие из-под обломков бетона. Спецназ. Тоже без движения… Охренеть просто…

Плесецкого я не видел. Там, где я его прижимал к полу, лежала бетонная плита. Из-под края торчал кусок белой ткани.

Проверять, что там, я не стал. Не до этого.

Перевернувшись на спину, я начал избавляться от снаряжения. Маска — прочь. Бронежилет… Прут торчит точно между пластинами, не снять… Дерьмо. Придется выдергивать.

Взявшись за прут обеими руками, я сжал зубы, и, не давая себе времени на раздумья, дернул.

Тело пронзила боль, в глазах потемнело, и на какой-то миг я, кажется, потерял сознание. Кое-как придя в себя, тут же сунул руку в набедренный карман и нащупал аптечку. Рванул зубами упаковку, приложил сложенный бинт к залитой кровью груди, залепил медицинским скотчем… Паршиво — но лучше, чем ничего. Хотя бы немного замедлит кровотечение.

Нащупав фастексты быстросброса, сбросил бронежилет. Вжикнул молнией рабочей куртки, кое-как стянул ее и обросил в сторону. Все. Остальное — штаны, ботинки, футболка — все мое. Сойду за потерпевшего… На какое-то время.

Встав на четвереньки, я попытался сориентироваться. Повсюду гудел огонь, над полом стелился дым, и я закашлялся. Проклятье… Идти наружу той же дорогой нельзя. Должен быть другой выход. И думаю, что я знаю, где его искать.

Встал. Колени подогнулись, но я устоял, схватившись за обломок стойки. Жар бил в лицо, пламя быстро распространялось по залу. Я зажал нос рукавом и двинулся вперед, едва не теряя сознание от боли.

Я полз, где не мог идти, и шел, где не мог ползти — между перекрученных стоек и бетонных обломков, сквозь дым, сквозь жар, сквозь собственную боль. Ребра орали, грудь горела, глаза слезились от дыма… Но с каждым шагом я был все ближе к цели — к двери, из-за которой появился Плесецкий.

Ввалившись в каморку, я едва не упал, схватился за стол, навалился на него грудью и закашлялся. Бумаги на столе тут же покрылись красными брызгами. Блин. Наверное, это совсем плохо, да?

Отдышавшись — насколько вообще можно отдышаться с дыркой в груди — я огляделся. Небольшое помещение, заваленное бумагами и распечатками. Стол, кресло, ноутбук с треснувшим экраном — видимо, достало взрывной волной. На стене — белая доска с формулами, написанными характерным мелким почерком Плесецкого. Несколько мониторов, тоже мертвых. И — окно. Небольшое, но достаточное, чтобы протиснуться. За мутным стеклом — вечернее небо и кусок бетонной стены соседнего корпуса. Первый этаж. Земля — чуть ниже подоконника.

Пойдет.

Я добрался до окна, провернул ручку и толкнул раму. Заскрежетало — это окно последний раз открывалось вечность назад… Навалился, дожал. В лицо ударил свежий воздух — после дымного ада серверной он показался ледяным, и я невольно сделал глубокий вдох. Зря. Грудь прострелило болью, в глазах замерцало, и я понял, что сейчас отключусь.

Не сейчас. Не здесь. Давай, боец. Вперед.

Я перевалился через подоконник. Руки поехали по мокрому металлу, тело качнулось — и я полетел вниз, не успев сгруппироваться. До земли оказалось больше, чем я ожидал, метра полтора, может два… Приземлился на бок, на раненую сторону, и боль была такая, что перед глазами не потемнело — побелело. Яркая, слепящая белизна, как от тех прожекторов в ангаре, а потом…

А потом ничего.

В очередной раз.

— … он дышит?

Голос. Откуда-то сверху. Далекий, будто через вату.

— Дышит, дышит. Посмотри, что у него на груди… Это что, пропуск? Зорин… Зорин Антон Сергеевич. Офицер охраны. Ого. Совсем плох, гляди — вся футболка в крови.

— Внутри кто-то еще есть?

— Хрен знает. Там завалы, пожарные работают… И вояки никого не пускают. Ладно, это явно не террорист. Давай его на носилки и в машину. Быстро.

Меня подхватили чужие руки — грубоватые, торопливые, но умелые. Приподняли, переложили. Что-то жесткое и плоское под спиной — носилки. Ремни на груди — не затянули, просто накинули. Понесли. Мир покачивался, над головой проплывали фонари, далекие столбы дыма, красно-синие всполохи мигалок.

Потом — лязг, толчок, железные стенки. Машина. Скорая, судя по запаху дезинфекции и тому, как гудело под полом. Носилки щелкнули в крепления.

Дальше — урывками.

Кто-то задрал футболку. Присвистнул.

— Ну и каша… Кто его так залатал? Он сам, что ли? Бинт, скотч… Творчество, блин…

— Осторожнее. Наложи нормальную повязку, вкати гемостатик и обезбол и оставь пока. Пусть врачи разбираются.

— А не помрет?

— Не должен. Рана тяжелая, но состояние, вроде стабильное.

— Ну, как скажешь…

Укол в плечо — и через несколько секунд боль начала отступать. Не ушла, нет — просто отодвинулась, как будто кто-то убавил громкость. Из невыносимой стала просто сильной. Из «я сейчас сдохну» перешла в разряд «ну может не сегодня». Прогресс.

Чужие руки сноровисто перевязывали грудь. Бинт, тампон, еще бинт. Пластырь. Давящая повязка — плотная, тугая, стягивающая ребра.

— Готово. Стабилен. Пусть лежит, следующего тащите.

Голоса отдалились. Шаги. Машина не двигалась — стояла на месте, двигатель не работал. Спасатели ушли — за следующим раненым, за следующим телом, за следующим куском этого дерьма, в которое я всех втянул.

Я лежал и слушал.

Где-то в кабине хрипела рация, снаружи доносились обрывки команд, лязг оборудования, далекий вой пожарных сирен. Внутри кузова — никого. Я один.

Сейчас. Или никогда.

Я открыл глаза. Потолок кузова, тусклая лампа, стеллаж с медикаментами. Скосил взгляд — задние двери приоткрыты. Снаружи мелькали фигуры, но никто не смотрел в мою сторону. Все были заняты. Всем было не до раненого охранника на носилках, которого уже перевязали и обкололи.

Ну и отлично.

Я сдвинул ремни и сел. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Переждал. Обезбол работал, боль была далекой и тупой, как чужая.

Я спустил ноги с носилок, качнулся, ухватился за стеллаж, и вдоль него побрел к выходу. Оставаться мне здесь нельзя. Нужно уходить. Именно сейчас, пока суматоха, пока никто ничего не понимает. Потому что потом будет поздно.

Я шагнул наружу, спрыгнул — невысоко, сантиметров сорок, но колени все равно подломились. Устоял. Пошел — вдоль борта машины, за контейнер, за угол. Каждый шаг — как по минному полю. Не от боли — от ожидания окрика за спиной. «Эй! Стой! Куда⁈»

Окрика не было.

Я завернул за угол, миновал мусорные баки, протиснулся между контейнерами и вышел к забору. Служебная калитка. Не заперта — во время эвакуации все двери нараспашку. Толкнул, прошел, закрыл за собой. Отлично.

Улица. Зеваки, машины, мигалки вдалеке. Оцепления вроде нет. Пока нет. Не успели. Ладно. Движемся дальше. Обычный мужик в грязной футболке, с перевязанной грудью. Пострадавший. Контуженный. Один из многих.

Я пошел. Медленно, неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу — но шел. Прочь от дата-центра, прочь от промзоны, прочь от выбора, который меня заставили сделать.

Но что-то мне подсказывало, что этот выбор мне еще аукнется. Если я, конечно, вообще выживу…