Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 12

Гробовский пришёл ранним утром, хмурый, не выспавшийся.

— Ну, Ваня, рассказывай, что там у тебя. Небось нашёл тело Оболенского, загадку нашу неразгаданную?

— Хуже, — тихо сказал Иван Павлович. Он огляделся, вынул из кармана тряпичный сверток и развернул его на грубо сколоченном столе. — Посмотри. Это Зарудный передал мне перед смертью. Стащил у Оболенского.

— Однако… — присвистнул Гробовский, разглядывая печать. — «Временный Верховный Орган по Сообщениям»… ВВО… Я думал, это байки. Страшилки для чекистов-новичков.

— Что за байки?

Гробовский выпрямился, закурил.

— Легенда. Летом 18-го, когда всё катилось к чертям, группа «спасателей Отечества» — инженеры, железнодорожники, бывшие министры, умные головы из спецслужб — создали кое-что. Орган, или структура, не знаю даже как правильно назвать. Не белые, не красные. Над-власть. «Орган», который должен был сохранить инфраструктуру, если государство падёт. У них были свои шифры, свои агенты, свои схемы. Очень разветвленная сеть была. Что-то вроде клуба масонов. И главное — их распоряжения в сфере транспорта и связи выполнялись по инерции, по старым связям, иногда даже нашими же совслужащими, не понимавшими, чей приказ они исполняют. Потом их, вроде как, придавили. Но видимо не всех. Кое-какие элементы все же остались.

Он ткнул пальцем в печать.

— Эта, судя по символам (молот и якорь — труд и транспорт), — одна из главных. Возможно, для санкционирования экстренных перебросок грузов. Любых грузов. В обход всех наркоматов, комитетов, проверок.

Иван Павлович почувствовал, как холодок пробегает по коже.

— То есть, имея эту печать и зная нужные слова, или имея нужные бланки…

— … можно легализовать что угодно, — мрачно закончил Гробовский. — Нефть? Пожалуйста, «экстренная переброска для нужд Органа». Оружие? «Спецгруз по мобилизационному предписанию». Золото? «Перемещение стратегического запаса». Состав с таким сопроводительным листом, скреплённым ЭТОЙ печатью, пройдёт через любые заслоны. Его не будут досматривать. Его будут охранять. Потому что для десятков старых специалистов на местах эта печать — священный символ той самой «настоящей», «технократической» власти, которой они в душе служат до сих пор.

Теперь опасности выстраивались в чудовищную цепь.

Версий много. К примеру, контрабанда. Лаврентий и его хозяева могли завозить в страну или вывозить из неё что угодно: валюту, оружие для белых заговорщиков, антиквариат, запрещённую литературу. Или, что ещё страшнее, диверсантов или агентов влияния под видом «специалистов Органа».

А можно было и «заказать» нужный состав под откос, отправив его по заведомо разбитому пути под видом «срочного рейса». Или, наоборот, заблокировать переброску красных войск или хлеба в голодающий город, «изъяв» подвижной состав для «более важных нужд Органа».

Контроль над такими рычагами — это возможность построить целую империю в тени официальной власти. Свои склады, свои перевалочные базы, свои кадры. Государство в государстве. И всё — под прикрытием патриотической легенды о «спасении инфраструктуры». С помощью таких инструментов можно было подставлять конкурентов, фабриковать компромат, устранять неугодных, отправляя их в «командировки» прямиком в засаду.

— Думаю ограбление, — тихо сказал Иван Павлович, — было не целью. Оно было… операцией прикрытия. Шумной, грубой, чтобы отвлечь внимание. Лаврентий пришёл к Оболенскому именно за печатью. Подобраться к Оболенскому, который по всей видимости был очень осторожным человек, раз даже фамилия у него не настоящая, можно было только через давних знакомых. И Зарудных как раз таким приятелем и оказался. Деньги во всем этом деле были приятным бонусом. А когда не нашёл её на месте… запаниковал. Понял, что её мог стащить только один человек — Зарудный. Вот почему охота была такой яростной. Так что это не ликвидация свидетеля о мошенничестве. Скорее возврат утраченного инструмента власти.

Гробовский кивнул, его лицо стало жёстким.

— Все верно, Иван Павлович. И теперь этот инструмент у тебя. Это делает тебя самой большой помехой в их игре. И самой ценной мишенью. Лаврентий — лишь исполнитель, «боевик». За ним стоят те, кто хочет играть в большую политику с помощью этого штампа. Им нельзя, чтобы он всплыл у какого-то уездного врача.

— Что делать? — спросил Иван Павлович, глядя на друга. — Спрятать эту печать куда подальше?

Гробовский усмехнулся.

— Прятать? Нет, Иван. Прятать — значит признать, что мы — дичь, которую ловят. Мы не дичь. Мы теперь — приманка. И ловушка для них.

Иван Павлович насторожился.

— Что ты предлагаешь?

— Лаврентий знает, что печать была у Зарудного. Возможно уже знает, что Зарудный умер. Значит, логика подсказывает ему одно из двух: либо печать была при больном и её забрали врачи при оформлении тела (то есть, она сейчас в опечатанных вещах покойного), либо…

— Либо Зарудный успел её кому-то передать, — закончил Иван Павлович. — Мне.

— Именно. И если мы сразу начнём её прятать, мы лишь подтвердим вторую версию и сделаем тебя единственной мишенью. Нужно создать иллюзию, что печать пропала, и её ищет не только он, но и мы. Что она — ворох проблем, от которого мы сами хотим избавиться.

— Как?

— Работаем в два этапа, — Гробовский начал выстраивать схему на пальцах. — Этап первый: блеф и утечка. Завтра я официально, через бумаги, запрошу из Москвы дополнительные данные по Оболенскому. Создам шум. А ты, как главный врач, заявишь, что при описи вещей покойного Зарудного обнаружилась некая странная металлическая вещица, непонятного назначения. Ты, мол, не придал значения, сдал её вместе с прочим в опечатанный мешок.

— То есть мы даём Лаврентию надежду. Печать не ушла в неизвестность. Она здесь, её можно добыть. Он попытается её украсть из казённой палаты или из кабинета.

— Попытается. И мы его поймаем с поличным на краже казённого имущества. Мелко, но уже повод для задержания и допроса, — Гробовский вдруг глянул на Ивана Павловича очень серьёзно. — Но этот план-минимум очень и очень рискован.

План был запущен с утра следующего дня. Всё сделали по регламенту.

Иван Павлович провёл формальную опись вещей покойного Зарудного. В протоколе, среди прочего, рукой доктора была внесена строчка: «Металлический предмет цилиндрической формы с вырезанными изображениями, предположительно печать. Помещён в опечатанный пакет № 3».

В тот же день, во время обеда в столовой, Иван Павлович, якобы в сердцах, пожаловался:

— И зачем мне эти хлопоты с покойным-то начальником? То личные вещи какие-то странные опись составляй, то чекисты документы допрашивают… Вот ещё какую-то железяку непонятную в кармане нашли, печать, что ли. Теперь, гляди, Гробовский заведёт на неё целое дело, бумагомарания прибавится. Лучше бы она пропала, ей-богу.

Как и предполагал Гробовский, через два часа об «интересной железяке» начальника-покойника шептались в каждом углу. А к вечеру Гробовский действительно нагрянул с официальным запросом, потребовав показать ему «все изъятые у Зарудного предметы, особенно штамповального или печатного свойства».

Сигнал был подан: печать здесь, её не унесли, к ней есть интерес, но пока её не тронули.

Два дня прошли в напряжённом ожидании. Гробовский разместил в больнице двух своих людей под видом санитаров, а сам с Иваном Павловичем дежурили по ночам в маленькой комнатке за стеной ординаторской, откуда через незаметную щель в перегородке был виден сейф.

Лаврентий проявил выдержку профессионала. Никаких следов. Больница жила своей обычной жизнью: кашель в палатах, звон посуды, запах карболки.

Настала третья ночь. Иван Павлович уже начал сомневаться, клюнет ли волк на приманку. И тут, ближе к четырём утра, когда смена была самой уставшей, а темнота — самой густой, они его услышали.

Не скрип двери — её открыли мастерски. А тихий, едва уловимый звук, будто кошка ступала по линолеуму. Иван Павлович замер, прильнув к щели. В луче света от уличного фонаря, падающего в окно, он увидел тень. Невысокую, стремительную, знакомую. Лаврентий.

Тот двигался как призрак. Он обошёл стол, даже не взглянув на бумаги. Его цель была одна — старый, массивный сейф в углу. Замок на нём был простой, и Гробовский намеренно не стал его менять, лишь имитировал сложную пломбу из сургуча и шпагата, которую легко было сковырнуть.

Лаврентий проработал меньше минуты. Раздался мягкий щелчок. Дверца сейфа отворилась беззвучно. Он запустил руку внутрь, нащупал холщовый мешок, быстро развязал его. Пальцы выудили из груды вещей тот самый «металлический предмет цилиндрической формы». Конечно же это была не печать, а тяжелая латунная гильза от артиллерийского снаряда, которую Гробовский положил для веса и правдоподобия.

В этот момент в ординаторскую ударил яркий свет. Гробовский щёлкнул выключателем. В дверях, перекрывая выход, встали его люди.

— Ну что, товарищ Веретенников? Нашли свою «печать»? — спокойно спросил Гробовский, выходя из укрытия. В его руке был наган.

Лаврентий замер на долю секунды. Его лицо, освещённое теперь ярко, исказила не ярость, а холодная досада — как у шахматиста, попавшего в очевидный, но досадный просчёт. Он бросил взгляд на гильзу в своей руке, потом на Гробовского и Ивана Павловича.

— Поздравляю, — тихо сказал он. — Хорошо сыграли. Для провинции.

Он не бросился бежать. Не полез за оружием. Он просто медленно выпрямился, положил гильзу на стол. Его движения были почти церемонными.

— Руки за голову. Прислониться к стене, — скомандовал один из «санитаров», уже держа наготове наручники.

Лаврентий послушно поднял руки. Но его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Ивану Павловичу.

— Доктор… Вы ведь понимаете, что это только начало? Меня возьмут. Но организация… она не я. И теперь вы у них в списке. Под самым первым номером.

Его взяли быстро и без лишнего шума. Когда его уводили, Гробовский обменялся с Иваном Павловичем взглядом. План сработал. Они поймали зверя. Но настоящая охота, возможно, только начиналась.

Допросы длились двое суток. Гробовский использовал всё: и давление, и измор, и даже попытку сыграть «своего парня». Бесполезно.

Лаврентий молчал.

Он сидел на жёстком стуле в кабинете Гробовского, прямой, почти недвижимый. Его лицо было каменной маской. Он не отнекивался, не огрызался, не требовал защиты, не торговался. Просто молчал. Взгляд его был устремлён в точку на стене позади Гробовского, будто он видел там нечто бесконечно более интересное.

— Веретенников, — хрипел Гробовский, вставая и обходя стол. — Ты в курсе, на каком основании тебя держим? Попытка кражи казённого имущества. Это — расстрел. Но это ерунда. Мы знаем про Оболенского. Мы знаем про марки. Мы знаем про печать. Твои сообщники уже в панике, они тебя сольют. Единственный шанс выжить — это выйти из этой игры первым. Понимаешь?

Ни одной мышцы на лице Лаврентия не дрогнуло.

К исходу вторых суток Гробовский, с краснотой в глазах от бессонницы и бессильной злости, вышел в коридор, где его ждал Иван Павлович.

— Ничего. Ни единого слова. Ни имени, ни «попить», ни «в сортир». Он как будто выключился. Как болванка. Дурака включил, — Гробовский закурил, руки его чуть дрожали от ярости и усталости. — Мы не можем его вечно держать по статье о краже гильзы. Через день придётся либо отпустить, либо… отправить этапом в губернию, и там его похоронят в бумагах или, что вероятнее, просто выпустят по дороге «за недостатком улик». У него крыша, Ваня. Крепкая. И она уже давит на мое начальство. Мне звонят, «рекомендуют» не усердствовать.

Иван Павлович молча слушал. Тупик был абсолютным. Лаврентий — замок, а ключ, казалось, выброшен навсегда.

— А что если… — медленно начал Иван Павлович, — … он молчит потому, что ему нечего говорить?

— Как это? Он же исполнитель, он всё знает.

— Знает ли? Представь себя на его месте. Тебе дают задание — найти и забрать печать у Зарудного. Ты знаешь, что это важно. Но знаешь ли ты — почему? Знаешь ли ты, кто стоит за тобой? Или ты всего лишь винтик в машине, и тебя сознательно держат в неведении, чтобы даже под пыткой не мог ничего выдать, кроме имён таких же винтиков?

Гробовский задумался, выпуская дым.

— Ты хочешь сказать, он — расходный материал высшего сорта. Его задача — молчать, а не говорить. И его хозяева это прекрасно понимают. Значит, пытаться его сломать бесполезно.

— Совершенно бесполезно, — кивнул Иван Павлович. — Значит, нужно действовать в обход него. Нужно заставить их зашевелиться. Пока он у нас, они в ступоре. Они ждут, сломим мы его или нет. Нужно дать им понять, что мы его сломали. Или… что мы нашли нечто более ценное, чем он.

В глазах Гробовского мелькнула искра.

— Информационную провокацию? Рискованно.

— А что мы теряем? Он всё равно замолчал. Дело упёрлось в стену. Нам нужен толчок.

Их план был прост и дерзок.

На следующий день по больнице и тут же — по всему Зарному — пополз слух, пущенный «санитаром» Гробовского в чайной. Якобы задержанный в больнице вор оказался не простым жуликом, а агентом белых, и на допросе у Гробовского он дал обширные показания. Не просто о краже, а о целой сети заговорщиков в губернии, связанных с саботажем на железной дороге. И что в связи с этим из губернского ЧК выехала особая группа для проведения арестов.

Слух был туманным, но от этого — ещё страшнее. Главная «утка» заключалась в том, что задержанный якобы рассказал про тайник с компроматом где-то в районе станции «Заринская».

Расчёт был на то, что хозяева Лаврентия не смогут проверить, врут он или нет. Но они не могут и игнорировать угрозу — вдруг он и вправду сломался и начал болтать? Или вдруг чекисты и вправду нашли что-то помимо него?

Игра началась. Теперь Гробовский и Иван Павлович сидели не в кабинете, а на станции «Заринская», в служебной будке путевого обходчика, которую Гробовский наскоро превратил в наблюдательный пункт. Они ждали, кто придёт проверять несуществующий тайник. Это была отчаянная ловушка, но иного выхода из тупика молчания Лаврентия у них не было.

Теперь всё зависело от того, насколько нервными окажутся те, кто прятался в тени.

Кабинет Гробовского тонул в сизой дымовой завесе и стопках неразобранных бумаг. Следователь, с красными от бессонницы глазами, пялился в стену, мысленно прокручивая безрезультатные допросы Лаврентия. Каменная башка. Тупик.

В дверь тихо постучали, она с каким-то виноватым скрипом приоткрылась. На пороге стоял старик. Дряхлый, одет скромно, с лицом, испещрённым морщинами глубже, чем колеи на просёлочной дороге. В руках он мял шапку, и пальцы его, кривые от работы и артрита, дрожали.

— Товарищ… начальник? — голос прозвучал хрипло, неуверенно, словно старик боялся, что его выгонят за сам факт своего появления.

Гробовский с трудом перевёл взгляд с призраков заговора на этого живого, но бесконечно мелкого с точки зрения государственных масштабов, человека.

— В чём дело, отец? Приёмные часы по личным вопросам — по средам.

— Это… это не личное, товарищ. Это… кража. — Старик сделал шаг внутрь. — Уж не серчайте, выслушайте… У меня… у меня икону украли. Николу Угодника. И ризу с неё, серебряную, што мать покойная… — голос его дрогнул и сорвался. Он беспомощно потёр кулаком запавшие глаза. — Всё погибло, всё… а это последнее… Всю ночь дверь на запоре была, а утром — взломана, и её нет. Ребятишки, говорят, по соседству, шпану видели…

Гробовский вздохнул, глубоко затянулся, папироса затрещала. Икона. Серебряный оклад. Деревенская драма в то время, когда решается судьба не какого-то там оклада, а, возможно, целых железнодорожных составов и стратегических грузов. Мелкое хулиганство на фоне государственных преступлений.

Он уже открывал рот, чтобы отделаться формальной отпиской или согнать старика на милиционера, но что-то остановило. Может, абсолютная, неподдельная горечь в старых глазах?. Или, может, профессиональный зуд, требовавший хоть какого-то, но конкретного действия после дней бесплодного допроса? А может, просто нужно было на минуту убежать от каменного лица Лаврентия в мир, где зло было простым и осязаемым?

— Ладно, — буркнул Гробовский, хватаясь за блокнот. — Садись. Как звать? Где живёшь? Подробно, давай, всё как было. Только без слёз. Слезами делу не поможешь.

Дело о пропавшей иконе старика Ефима Гробовский взял больше для очистки совести. Местный скандал, бытовуха. Икона «Николая Чудотворца» в серебряном окладе — всё, что осталось у старика от прежней жизни и погибшей семьи. Для Ефима — крушение мира. Для Гробовского — фон, на котором разворачивается настоящая война.

Но привычка к порядку и военная дисциплина заставляли его делать всё по правилам, даже мелочь. Он опросил соседей, осмотрел лачугу со взломанной дверью. В грязи у порога нашёл след сапога, грубый, но рядом — несколько мелких, босых следов. Вывод напрашивался сам: взрослый науськивал, дети лезли в щель.

Беспризорников в Зарном знали всех в лицо. Двое самых отпетых, братья Мишка и Гришка «Кособокие», сгинули как раз после кражи. Их нашли через день в полуразрушенной бане на окраине, где они пытались содрать серебро с оклада тупым гвоздём, безнадёжно испортив и дерево, и металл.

Когда Гробовский вместе с местным милиционером вошёл в баню, он ожидал увидеть дерзкие рожи. Вместо этого его встретили два испуганных, голодных саженца с огромными глазами полными животного страха. Увидев форму, они не стали убегать. Мишка, тот, что постарше, лет десяти, просто закрыл лицо руками и заплакал. Испугался. Гришка, помладше, прижался к нему, всхлипывая.

— Всё, хлопцы, — сухо сказал милиционер. — Ату. В тюрьму за расхищение народного добра. А то и к стенке.

Слово «стенка» подействовало на них как удар тока. Гришка вцепился в брата. А Мишка вдруг поднял на Гробовского мокрое, грязное лицо. В его глазах, помимо ужаса, мелькнула дикая, отчаянная надежда.

— Товарищ начальник! — выпалил он, голос срываясь на визг. — Не в тюрьму! Мы всё отдадим! Икону… мы её…

— Икону вы уже угробили, — холодно перебил Гробовский. Ему было и жалко их, и противно от этой грязной суеты, когда решались судьбы государства.

— Мы можем… мы можем рассказать! — Мишка говорил быстро, путаясь, хватая Гробовского за полу шинели. — Про… про того доктора! Из больницы! Про того, за которым следят!

Воздух в бане словно загустел. Гробовский медленно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчишкой. Его голос потерял официальную сухость, став тихим и очень опасным.

— Какого доктора? Что видели? Говори. Чётко.

— Доктора Петрова, — прошептал Мишка, оглядываясь, будто боялся, что его услышат даже здесь. — Мы… мы ночевали в стогу за больницей, когда того барина привозили. Потом… потом мы видели. Одного мужика. Он тоже следил. Не как вы. А тайком. Из-за забора. Днём и ночью. Он нам даже… — мальчик заглотал слюну, — … он нам даже дал хлеба разок, чтобы мы не шумели и не вылезали, когда он за больницей сидел. Сказал: «Тихо тут, наблюдательный пункт». А потом, вчера… вчера мы у колодца видели, как он с другим говорил. Тот другой спрашивал: «Ну что, доктор-то выходит?» А наш мужик сказал: «Выходит. Ждём указаний. С товарищем Веретенниковым всё чисто, молчит»…