Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 5

Да, это была «испанка»! Лихорадка, разбитость, кашель, боли в мышцах и горле. Всех троих ребят немедленно поместили в больницу, в изолятор, обеспечив полный покой. Дали отхаркивающее, сыворотки, немного аспирина… Слава Богу, болезнь только начиналась и до бактериальной пневмонии дело еще не дошло!

Аглая предложила хинин, но Иван Павлович возражал, и, поехав на стацию на недавно починенной «Минерве» лично отбил телеграмму в Люберцы, на фармацевтическую фабрику, которую до сих пор курировал в качестве заместителя наркома.

Именно там, в лаборатории, из шикимовой кислоты не так давно был синтезирован осельтамивир — основа борьбы с вирусами…

— Пришлют с первым же поездом! — вернувшись в больницу, доктор уселся на табурет в смотровой и вытянул левую ногу.

После той встречи с быком нога снова начала побаливать, и выжимать сцепление было очень непросто.

— Осельтамивир? Что это? — сразу же заинтересовалась Аглая. Да и раскладывающая лекарства Глафира тоже навострила уши.

— Осельтамивир — противовирусный препарат, останавливающий размножение и распространение вируса в организме, — гордо пояснил Иван Павлович. — Относится к группе селективных ингибиторов нейраминидазы вирусов гриппа. Недавно синтезировали из шикимовой кислоты. А биомолекулы получили из китайского бадьяна и рекомбинантной кишечной палочки.

— Противовирусный препарат! — Аглая всплеснула руками. — Ингибитор… Господи! Так это ж можно всех… Всех вылечить, да! И не только легкие формы… Иван Палыч! А почему мы о таком препарате и не слыхали?

— Испытания еще толком не провели, — признался доктор. — Так, попробовали на одной… женщине. Помогло! Выздоровела, и очень быстро!

— Вот видите!

— Но, это же нельзя назвать клиническими испытаниями… А вот сейчас они как раз идут!

— Иван Павлович, а почему вы хинин запретили? — разложив по мензуркам таблетки, поинтересовалась Глафира.

Доктор улыбнулся — все же, в этой девочке он не ошибся: старательная и любопытная!

— Потому, милая, что «испанка» не вызывает пневмонию сама по себе! Больные умирают от вторичной пневмонии, а ее вызывают бактерии. С которыми мы с вами уже начали бороться! Кстати, как насчет карантинных мероприятий?

— Все сделано Иван Павлович! — встав, доложила Аглая. — Помещения обработаны карболкой, первичный осмотр ребят проведен — больных больше не обнаружено. Все их массовые мероприятия запрещены! Что, гм… вызвало определенное недовольство.

— Слышала я, как они там ругались! — Глафира хмыкнула, одернув белый халатик.

— Ничего! — повел плечом Иван Палыч. — Комсомольцы — народ сознательный. Перетерпят! С неделю понаблюдаем за больными… И если дело пойдет хорошо — снимем карантин.

— Я им сказала — две, — заведующая больницей упрямо наклонила голову. Круглое, с высокими скулами лицо ее, покрытое лёгким загаром и россыпью веснушек, выражало озабоченность и тщательно скрываемую тревогу, карие глаза, как всегда, смотрели прямо, без стеснения.

Аглая сильно похорошела за прошедшие годы. Похорошела и повзрослела, уже мало чем напоминая ту наивную деревенскую девочку, которую модный московский хирург Артем встретил еще в 1916-м, очнувшись в теле земского доктора Ивана Павловича Петрова. Много воды с тех пор утекло… и много чего сделано. Стараниями Ивана Павловича — Артема все история страны пошла по несколько иному пути, куда менее кровавому и куда более разумному. Кончилась раньше времени Гражданская война, так еж раньше времени был введен НЭП, приняты «антибюрократические » законы. Примирились с «белыми», царские дочери работали в наркомате иностранных дел, а бывший государь Николай Александрович Романов открывал в Крыму таксомоторный фирму. Кстати, в покупке новеньких «Рено» ему немало поспособствовала младшая дочка — Настя, принцесса Анастасия, ныне представлявшая Советскую Россию в только что созданной Лиге Наций.

— Говорю, две недели карантин, Иван Палыч!

— Ну, две так две. Как сказано — пусть так и будет.

Махнув рукой, доктор вдруг сделал строгое лицо:

— Да! Они там «Санитарный листок» выпустили? О путях распространения вируса, обязательном и частом мытье рук и тщательном соблюдении гигиены.

— Ой! — ахнула Аглая. — Забыла! Глафира, ты…

— Ничего, ничего, — Иван Павлович осадил прытких девчонок. — Я по пути загляну, скажу. Пусть рисуют! Значит, Аглая Федоровна, говоришь, у остальных никаких симптомов?

— Абсолютно! И в семьях тоже больных нет.

— Молодец Анюта, вовремя прибежала… Что ж, посмотрим, что у этих в анамнезе! Лишний халатик для меня найдется?

Аглая неожиданно расхохоталась:

— Да вот же он, Иван Палыч — ваш же! Там же, на гвоздике, и висит. Мне с вами пойти?

— Нет-нет, — надевая халат, возразил доктор. — Не будем ребят пугать. В какой они палате?

— В третьей.

— Что… и мальчики, и девочки вместе?

— Так они ж мелочь еще! А с палатами у нас, сами знаете — туго.

Самый старший в палате был Лешка Глотов, которому недавно исполнилось двенадцать. Худенький, светловолосый, в очках, он сидел на койке и читал вслух какую-то книгу. Судя по всему, интересную — второй мальчик, плотненький кругляш Коля Лихоморов и хрупкая, с косичкою, девочка — Маша Лещенко — слушали его, раскрыв рты.

— Здравствуйте, ребята! — войдя, поздоровался Иван Павлович. — Что читаем?

— «Три мушкетера», — Лешка застенчиво поправил очки.

— Хорошая книга! — добродушно кивнув, доктор присел на табурет, выкрашенный белой «больничной» краской.

— А вы — доктор? — опасливо покосилась Маша. — Уколы делать будете?

— Уколы делать не буду, — Иван Павлович развел руками. — А вот поговорить с вами надо бы. Вижу, чувствуете вы себя уже лучше…

— Да совсем хорошо! — встрепенулся Коля. — Нам бы на выписку…

— Ишь ты, какой быстрый! Сначала пролечиться надо, — пригладив волосы, доктор потер переносицу. — Так, друзья мои. Вспоминаем все ваши похождения за последние три дня. Где были, что делали, с кем встречались… Ну, начнем, хотя бы с тебя!

Иван Палыч указал пальцем на Лешку. Тот отложил книжку:

— Ну, это… военная игра у нас была… здесь же в селе… Спектакль еще ставили… По пьесе Горького «На дне»! Я Ваську Пепла играл… ну, вора… А Маша — Наташу…

— Да спектакль-то давно был! — перебила Машенька. — Уж с неделю как. А третьего дня… Забыл, как в город ездили? На карусели!

— В город? — Иван Палыч резко насторожился. — А ну-ка, давайте, давайте, выкладывайте! Где были, куда ходили? Во всех, как говорится, подробностях. Из взрослых кто с вами ездил?

— Так… со мной они были, — поправив очки, солидно пояснил Леша. — Я ж с «робятами» давно. И в лес, и ночное…

«Робятами» в деревнях именовали подростков, начиная лет с тринадцати-четырнадцати, людей, в принципе, уже самостоятельных, коим можно уже было доверить и некоторые вполне себе взрослые дела. По праздникам их уже сажали за общий с гостями стол, могли и налить стопочку. Все те, кто младше, прозывались презрительно — «скелочь» и никаких прав в семье не имели.

Так вот, Лешка Глотов ужесчитался большим, потому «скелочь» — Колю и Машу — с ним легко отпустили, тем более, что Коля Лихоморов приходился Лешке троюродным братом, а Маша вообще — кузиной.

В городе вся троица отправилось в конкретное место — недавно восстановленный парк с каруселями, качелями и прочим. Парк носил имя Жана-Поля Марата, но все жители Зареченска именовали его просто «парк», поскольку никакого другого попросту не было.

— Так, — покивал доктор. — Значит, были в парке… А потом?

— А потом на поезд — и обратно, — Маша вдруг засмеялась. — Колька еще штаны порвал! На скамейке, об гвоздь.

— А как ты, Маха, на карусели поцарапалась, помнишь?

— Уж не забыть! Ты еще смеялся…

— Не над тобой же! Просто все мы…

— Просто я тоже нарвался, — пожал плечами Лешка. — На колючую проволоку! Кто-то у киоска с мороженым бросил. Представляете?

Иван Павлович похолодел. То, что случилось с ребятами, он представлял себе больше, чем кто-либо другой! Распространение вируса через кровь, через вроде бы случайные порезы… Так уже было в Москве.

Неужели — опять началось? Неужели, кто-то вновь продолжил черное дело Потапова? Если так…

Если так, то нужно принимать самые срочные меры!

Простившись с ребятами, доктор, как мог, быстро, зашагал к машине, и уже минут через двадцать крутил ручку телефонного аппарата на железнодорожной станции «Зарное»:

— Исполком? Девушка, мне исполком, срочно! Исполком? Это Петров, замнаркома… Товарища Гладилина, как можно скорей! Я же сказал — замнаркома! Да-да… Жду!

Вытерев испарину со лба, Иван Палыч вновь припал к трубке:

— Товарищ Гладилин? Сергей Сергеевич! Это Петров, Иван Павлович! Да-да, он самый… И я рад… Сергей Сергеевич! Срочно закрывайте парк! Говорю же — закрывайте! Потом объясню… при личной встрече…

— Иван Палыч! Иван Палыч! В село?

Доктор обернулся уже у машины: с платформы ему махал Степан Пронин.

— В село, в село, — заверил Иван Павлович.

— Подкинешь? А то набегался в городе.

— Садись!

Доктор запустил двигатель, и неповоротливая с виду «Минерва», отремонтированная кузнецом Никодимом, плавно покатила по ухабам.

— Хорошая какая машина! — сидя рядом с доктором, одобрительно покивал председатель. — Не едет, а словно плывет! И мотора совсем не слышно. То ли работает, то ли нет…

— Ну да, ну да, святым духом едем! — Иван Павлович рассмеялся и скосил глаза. — В селе никаких праздников да сходок не намечается?

— Да пока нет… А! — догадался Пронин. — Ты про карантин! Из-за ребят… Анютка говорила… Они, кстати, как?

— Да тьфу-тьфу-тьфу… Вовремя доставили.

— Ой, Иван Палыч, — вдруг всполошился Пронин. — Ты меня тут, возле колодца, высади… Навещу кой-кого. В городе просили…

Колодец… Доктор невольно поежился, вспомнив свою встречу с быком! Не бык, а просто вепрь какой-то! Еще б немного и…

— Степан, ты не к Гавриле, случайно? Насчет быка…

— Не, не к Гавриле, — отмахнулся Пронин. — К соседу его, Мошникову… А с быком мы разберемся, Иван Палыч, не переживай.

— К Мошникову… — доктор потер переносицу. — Слушай, и я с тобой пойду. В прошлый-то раз и поблагодарить человека толком не успел…

Селифан Мошников в выцветшей гимнастерке и галифе окашивал «литовкой» двор. Коса ходила в его руках так ловко и ладно, что сразу было видно — хозяин! Правда, вот только захламленный двор доброго впечатления не производил. От самого крыльца до калитки валялись какие-то потертые седла, хомуты, вожжи, подпруги, даже старое велосипедное колесо…

— Здоров, Селифан! — подходя к калитке, выкрикнул Пронин. — Можно к тебе?

Повернув голову, Мошников лишь пожал плечами да хмыкнул: то ли разрешил войти, то ли нет…

Незваные гости, впрочем, вошли.

— Хочу еще раз поблагодарить… — начал было Иван Павлович…

— Пустое! — угрюмо буркнув, Селифан прислонил косу к забору. — Коли есть, что сказать — заходите в дом. А так, болтать попусту…

— Есть, есть, Селифан…

Мошников молча поднялся по скрипучим ступенькам и, отворив дверь, скрылся в сенях. Переглянувшись, гости последовали за ним. Едва не налетев на какую-то кадку, доктор переступил порог и с ходу приложился лбом о притолочину!

Хмыкнув, Селифан кивнул на лавку у стола:

— Садитесь, коли пришли. Говорите, разговор есть?

— Да есть, Селифан, есть… — усевшись, улыбнулся Пронин. — Для начала обрез сдай! Сам знаешь, такого рода оружие хранить не положено! Двустволку охотничью купи или «Зауэр»!

— Да есть у меня «Зауэр»…

Глянув на доктора, Мошников презрительно прищурился — видать, подумал, что это Иван Палыч сообщил куда следует об обрезе, короче говоря — сдал…

— А обрез сейчас принесу. Коли кому-то глаза мозолит…

— Это Селифан, закон такой!

Хозяин избы полез в подпол…

Нашел, где хранить! Хотя…

Поднявшись ан ноги, Иван Палыч с любопытством оглядывал убранство избы, точнее сказать, развешанные по стенам фотографии в черных деревянных рамах и вырезанные из журнала «Нива» картинки на тему первой Мировой войны. Вот, похоже, родители… А вот, на картинке бравый казак насаживает на пику сразу четырех германцев! А вот… вот вагон! Явно санитарный поезд, такой же, где когда-то довелось служить и Ивану Павловичу!

— Ну, вот…

Выбравшись из подвала, Мошников положил на стол обрез, завернутый в промасленную тряпку, и недовольно покосился на доктора:

— Что, интересно?

— Очень! — обернулся Иван Павлович. — Особенно — санитарный поезд.

— Неужто, тоже побывать довелось?

— Вторым полевым хирургом. Санитарный поезд имени Императрицы Александры Федоровны.

— Эва как… — взгляд Селифана вдруг… не то, чтобы потеплел, но стал куда менее угрюмым. — А за мной, раненым, царские дочки ухаживали! Простыми сестричками ездили…

— Знаю, — покивал доктор. — Татьяна с Ольгой. Старшенькие. В наркоминделе сейчас, служащие. А Настя, младшая — в Лиге Наций.

— В наркомин… служат… — Мошников взъерошил давно нестриженный затылок. — А слухи ходили, что их всех… того… Ну, всю семью царскую…

— Ох, Селифана, Селифан! — тут уж не выдержал Пронин. — Ты что же, газет не читаешь?

— Да я больше старые — на пыжи! — Селифан неожиданно повеселел и даже вытащил из самодельного буфета шкалик.

— Что это, самогонка, что ли? — строго поинтересовался Степан.

— Бабка Федычиха гонит. Не самогон — слеза!

— Ох, Федычиха… дождется у меня… Не, пить не будем — работать еще.

Мошников повел плечом:

— А мне боле и угостить-то нечем…

— Ничего! Дичью как-нибудь угостишь… — хохотнув, Пронин вновь стал серьезным. — А теперь о главном! Селифан, спрошу прямо. В охотоведы пойдешь?

— Это в егеря, что ль?

— Ну, почти… Зарплата пока что невелика. Зато паек хороший!

— Хм… невелика… — хмыкнул Мошников. — У меня сейчас, почитай, и вообще никаких доходов нету!

— Так согласен?

— А дед Степан как же? С выселок.

— Дед Степан — лесник! А ты — охотоведом будешь…

Расстались уже почти друзьями. Рядом, через дорогу, утробно замычал бык! Тот самый… Батыр…

— Да, я что сказать-то хотел… — провожая гостей, Селифан остановился у калитки. — Тогда… когда Батыр-то отвязался… Городской какой-то к Гавриле заходил. С водкой! Не простая водка — «красноголовка» из кармана торчала. Видать, осталась с прежних еще времен.

— А что за человек? — заинтересовался Пронин. — Как выглядел?

— Говорю ж, не наш — городской. А выглядел… — Мошников вновь почесал затылок. — Такой… лет за тридцать… с залысинами… Сапоги хорошие, яловые… галифе, френч.

— Галифе, френч, — передразнил председатель. — Да так, Селифан, полгорода ходит!

Ближе к вечеру приехал Гробовский. Заглянул в санаторий, к доктору с супругой:

— Анна Львовна Тут Аглая вам пироги передала. Вкусные, с капустой!

— Так давайте чаю! Сейчас, чайник… ага…

Пока Аннушка возилась с чашками, гость успел перекинуться с Иваном Палычем парой фраз:

— Да уж, задал ты исполкому работы! Что с парком не так?

— Расскажу… чуть позже…

— Понятно… Ну, тогда — за стол!

За чаем больше говорил Алексей Николаевич. Анна Львовна все расспрашивала его насчет недавних краж…

— Так взял я этих парней, — как бы между прочим, пояснил Гробовский. — Допросил да передал в милицию, Красникову. Дело-то не наше — милицейское. Умысла на теракт не установлено!

Разливая чай, Анна Львовна покачала головою:

— Благородный вы человек, Алексей Николаевич. Иной бы на вашем месте… своего б не упустил. Есть, есть еще и такие!

— Ничего, — рассмеялся гость. — Нам приписки не нужны. И так дел хватает. А с этими пусть теперь Красников поработает. Он, кстати, заходил…

— Так парни-то, значит, признались? — доктор поднял глаза.

— Призна-ались, — взяв пирожок с тарелки, протянул чекист. — Виктор говорит, поначалу — ну, ни в какую! Я не я, и лошадь не моя. А потом — раз — и признались целиком и полностью. Деятельное раскаяние и все такое… Похищенное частично вернули. Суд учтет — условным сроком отделаются. Либо вообще — на поруки. Красников рад — сразу все кражи раскрыли! А я вот думаю, признаться-то их кто-то надоумил. Есть, есть кто-то взрослый рядом! Есть… Сказал Красникову — тот кивнул, принял к сведению.

— Ну, Виктор вообще-то парень не глупый…

— Так и я говорю!

— Ох ты ж! — вдруг вспомнил Иван Павлович. — Забыл в школу зайти. Ну, в лагерь. Сказать насчет «Санитарного листка». Ладно уж — завтра.

— Так, а чего завтра-то? — глянув на тикающие на стене ходики, Анна Львовна вдруг улыбнулась. — Минут через десять Пронина Анюта зайдет, с альбомом. Ну, фотографии обещала показать — школьные, лагерные. У них отец Николай фотокружок ведет, ну, священник…

— Отец Николай в фотографическом деле мастер! — улыбнулся доктор. — Но, как священника в школу взяли? Смелое какое местное УНО!

— Это не местное УНО смелое, а я! — Аннушка снова рассмеялась. — Директор мне позвонил… ну, насчет отца Николая. А я уж похлопотала… О! Шаги, слышите? Верно, Анюта идет. Сейчас… еще одну чашку поставлю.

Пока Анна Львовна встречала Анюту, Иван Палыч успел кратко рассказать Гробовскому о зараженных ребятах, и о том, где и как именно они могли заразиться.

— Говоришь, гвозди, колючая проволока? — задумчиво протянул Алексей Николаевич. — Хорошо, проверим. Это-то как раз наше дело — чекистское!

— Проходи, проходи, Анюта… Чайку, вот… — на пороге появились Анна Львовна и юная гостья в синем ситцевом платье, с большим коричневым альбомом в руках.

— Ой… здрасьте… — девчоночка несколько смутилась, впрочем, смущение тут же прошло. — Я Анна Львовна, чаю-то не буду — дома только что пила… Вот… фотографии…

— Так давайте, посмотрим!

— Ага…

Анюта положила альбом на стол, и Анна Львовна принялась переворачивать тяжелые страницы. Иван Павлович с Гробовским встали за стульями, сзади — им тоже было любопытно посмотреть.

— Это вот — открытие лагеря! — комментировала девчушка. — Это — строевые занятия… Политбой… А это вот мы спектакль недавно ставили. По пьесе Горького «На дне». Тут много всего…

— О! Это Василий, что ли? — узнал Иван Палыч.

— Да, он. Сатина играл… — Анюта заулыбалась. — А вот я — в роли Василисы.

— Да уж, — захохотала Анна Львовна — Та еще роль!

— Ну, злодеек же тоже кому-то играть надо… А вот — Юра Ростовцев — Лука!

Гробовский хохотнул:

— А борода-то у Луки отклеилась!

— Ну, что уж теперь… — развела руками гостья. — Это вот — зрители… Мы всех подряд снимали. Там не только наши, деревенские, были… Вот Николай Венедиктович… директор… Вот Андрюшка, фасонил тогда в пиджаке…

— Так-так-так, — Гробовский наклонился поближе. — А это вот кто?

— А это… Ой! — ахнув, Анюта всплеснула руками. — Этот вот мордатый — тот, что Юру избил… и лабаз который…

— Геннадий Лыскарь по кличке Луза, — негромко пояснил чекист. — За ними — вон — двое… Шмыгин Руслан и Лева Богачкин — Шмыга и Бога… Этих все я знаю. А вот кто с ними столь мило и непринужденно беседует? Улыбается даже…

Лет тридцати пяти — сорока, с залысинами, круглолицый. Одет добротно, словно городское начальство — сапоги, френч, галифе.

— Ну, и кто это? — Алексей Николаевич поднял голову. — Анюта, неужели, не знаешь?

— Так… сейчас…

Девчушка сосредоточилась, присмотрелась… и свистнула:

— Тю! Так это ж бабы Марфы племянник, из города! Кажется, Терентием звать… А фамилии я не знаю.