Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 4

Едва переведя дух, Иван Павлович решил не идти сразу в санаторий (бывший «Гранд-Отель»), не пугать беременную жену, а заглянуть по пути в больницу, привести себя в порядок, а заодно узнать и новых своих знакомцах… включая быка! Очень было интересно — что за люди этот непутевый Гаврила и его сосед с обрезом — спаситель, как-никак.

Спаситель и, похоже, тот еще нелюдим, не проявивший никакого желания к знакомству. Что ж, всякие люди бывают. Прочему доктор, проживший в Зарном около двух лет, не знал ни того, ни другого, было понятно — война, революция… Подраскидало людей. Многие вернулись уже после того как Иван Павлович перебрался в Москву, в наркомат.

На больничном дворе, у сараев, слышался шум — кто-то стучал по металлу и громко ругался:

— Да кто ж так электроды держит, туды-т твою в качель? Крепче, крепче держи! Готов?

— Готов, батя!

— Тогда включаю…

— А дверца как же?

— Главное — крыло! А дверцу паяльной лампой выправим, там железо тонкое… Ну, давай, давай, свариваем!

Пыхнули зайчики… Потянуло дымком, запахом нагретого железа и краски…

Иван Палыч улыбнулся: старые знакомые — деревенский кузнец Никодим и сын его Вася — ремонтировали пострадавшую «Минерву». Или, как тогда говорили — «давали ремонт». Невдалеке стоял на подножке многострадальный «Дукс» со снятым передним колесом и крылом. Выпрямленное и выкрашенное крыло мотоцикла было прислонено к распахнутой двери сарая — сохло.

Ремонтники возились с большим сварочным аппаратом — странноватой конструкцией с гордой надписью «ЭлектроГефест», тяжелой даже с виду. Наверняка, привезли на подводе — не на руках же тащить! Вполне обычного вида паяльная лампа стояла наготове рядом.

Поначалу доктор все же зашел в больницу. Заведующая, Аглая, уже ушла на обход амбулаторных больных, и первую помощь доктору оказала Глафира — смешивая юная особа с круглым курносым лицом, вполне знающая основы медицинского дела.

— Ох, Иван Павлович! И где вас только угораздило?

— Бык… — доктор не стал вдаваться в подробности.

— А-а-а! — Глафира едва подавила улыбку. — На Батыра, значит нарвались? Опять, змей, отвязался. Ай, что там говорить, каков хозяин, такой и бык! Давно уж говорено — на мясозаготовки Батыра сдать, так Гаврила Иваныч упирается. Говорит, мол — племенной! А сам уследить не может! Так, Иван Павлович — йодиком… Может, перевязать?

— Да нет, не надо, и так заживет, — махнув рукой, доктор склонил голову набок. — А что за Гаврила Иваныч такой? Что-то я его не припомню?

— Гаврила-то? — закрыв пробкой пузырек с йодом, сестричка поправила на голове белый колпак. — Да мужик наш. Когда трезвый — работящий такой, тихий, спокойный… Но, как выпьет — ровно какой варвар! Жену гоняет, детей… Батыр вот, на людей кидается. Ох, надо б его на мясо! Не Гаврилу — быка… А Гаврилу — к отцу Николаю. Ну, священник наш, знаете?

— Ну, уж отца Николая помню, — улыбнулся Иван Павлович. — Все церковь ремонтировал после пожара. Так восстановили, наконец?

— Церковь-то? Восстановили… Электричество провели. Теперь в ей — клуб! Кинопередвижка! А молящимся старую часовню поправили, чего ж. Батюшка же у нас общество трезвости основал! Всем пьющим помогает… Вот б и Гаврилу б — так ведь тот не идет, черт! Чертушко, не хуже своего Батыра… — Глафира покачала головой. — Иван Павлович! Вы пиджачок-то снимите — заштопаю, а то вон, порван. Давайте, давайте — я быстро. А то ведь дыра-то дальше пойдет! Да вы не переживайте — умею. Раны зашиваю, вот!

— Ну-у… — повел плечом доктор. — Неудобно как-то…

— Неудобно, Иван Павлович, на потолке спать — оделяло слетает!

Деревенские девчонки за словом в карман не лезли и уболтать могли любого.

— Ну-у… пожалуйста, вот… — доктор все же снял пиджак. — А что-то я Романа Романыча не вижу?

— Так уехал он, — вдевая нитку в иголку, рассмеялась сестричка. — В Петроград уехал.

— Что, насовсем?

— Не, родных навестить… В отпуске ныне Роман Романыч. Вернется! — Глафира слегка зарделась. — Мы ж, Иван Павлович, нынче все в профсоюзе, нам отпуска положены!

— Это правильно!

— Вот! Ой… Мне ж лекарства выдавать! Время!

Сестричка побежала по палатам, а Иван Павлович, надев пиджак, вышел во двор, к ремонтникам:

— Здорово, Никодим Ерофеич! И тебе, Василий, не хворать.

Оторвавшись от дел, кузнец Никодим вытер руки о фартук и, улыбаясь, подошел к доктору:

— Ну, здоров, Иван Палыч! Спасибо, не забываешь.

Кузнец, здровенный — косая сажень в плечах — мужичага в серой, распахнутой на груди косоворотке, был одним из первых друзей доктора в Зарном. Он не шибко-то изменился за прошедшее время и всегда выглядел старше своих лет. Борода, кустистые –в разлет — брови, широкий, с прожилками, нос… Обычное крестьянское лицо, но взгляд настороженный, цепкий.

— Говоришь, на леченье к нам? В санаторий?

— Да, на леченье, — улыбнулся доктор. — Ну и отдохнуть. Пресс еще не выписал?

— Выписал, — Никодим с гордостью расправил печи. — Вскорости придет. Патент вот на автомастерскую выправил. Так что начет «Минервы» своей не беспокойся… Это ж не машина, а чистый броневик или английская танка! Шофера-то что, отпустил?

— Так в Москву отправил.

— А обратно как? Сам?

— Да уж, верно, смогу.

— Сможешь! — уверенно кивнул кузнец. — По секрету тебе скажу — не меняй машину! Какого года?

— Десятого.

— Лет двадцать еще пробегает — точно. Кузов крепкий да и мотор — зверь. Не хуже нашего быка Батыра! — Никодим вдруг прищурился и с хитринкой взглянул на доктора. — Познакомился с Батыром-то?

— Тьфу! — сплюнул Иван Павлович. — И откуда вы все знаете-то уже?

— Так деревня ж! — кузнец хохотнул. — Это в городах всяк сам по себе. Никто никому не нужен, никто ни за кем не следит. В деревне-то по-другому — забыл?

— Да уж, тут забудешь! — махнув рукой, доктор исподволь справился про соседа Гаврилы.

— А, Мошников, что ль, Селифан? — вспомнил Никодим Ерофеич. — Нелюдимый такой…

— Вот уж точно, нелюдимый!

— Всегда такой был, — скупо пояснил кузнец. — С молодости, как жена в лихоманке сгорела, так Селифан все по войнам. Русско-японская… с германцем… Вернулся — ни с кем ни полслова! Хотя, знаю — герой. Наград у него — не счесть. Он же охотник…

Охотник… А нелюдимость — не преступление. Хотя… обрез-то наверняка, незарегистрированный! Кто же будет регистрировать обрез?

— Ох ты ж, Боже мой, какие люди! — подойдя к стойке администратора, оставшейся еще со времен трактира и «Гранд-Отеля», Иван Палыч развел руками. — Андрей! Вот уж не ожидал, скажу честно!

Сидевший за стойкою молодой человек в серой городской «паре» и белой сорочке с тонкий модным галстуком оторвался от журналов:

— Господи — Иван Павлович! Значит, это на вас «бронь» из Москвы? А я-то думаю…

— Андрюш! Рад тебя видеть!

— И я…

Рыжий, со щербинкой в зубах… Круглое крестьянское лицо, серые глаза, чуть оттопыренные уши. Среднего росточка, худой… и чрезвычайно подвижный. Все тот же венный помощник Андрюшка… Хотя, нет — повзрослел, вытянулся. Вон и усики уже пробиваются!

— А я, Иван Павлович, администратором здесь. Старшим! — привстав, с гордостью сообщил парнишка. — Как гостиницу-то национализировали, тетушка Аграфена к дальней родне подалась в Вятку. Остальные все разбежались, из старого персонала я один и остался. Вот, товарищ Гладилин мне и предложил — администратором. А что? Дело я знаю — сызмальства при трактире, в половых. У нас тут, окромя санаторных и обычные номера имеются. Вы Иван Палыч с Анной Львовной вечерком заходите на чай!

— Всенепременно, Андрей, всенепременно!

Доктор с любопытством осматривал «рецепшн». Все та же стойка, только за ней, не полки с бутылками, как раньше, а красочные плакаты Агитпропа… А вот музыкальный автомат — то же самый, старинный, с большими дырчатыми дисками.

Иван Палыч заулыбался:

— «На сопках Маньчжурии» играет еще?

— Да сломано все, — махнул рукой Андрей. — А чинить нету смысла. Радио хотим поставить! И в каждый номер — по репродуктору! Представляете?

— Красота! Слушай, Андрей… А где тут можно женскую шляпку купить? Ну, супруге…

— Так рядом, в лабазе!

— Который недавно ограбили?

— Ну, шляпки-то, чай, не унесли!

Хозяин лабаза Парфен Акимыч уже с порога встретил доктор жалобами:

— Ах, дорогой товарищ! Вот же жисть! Третьего дня обворовали, ограбили… Вчера вот, опять! Господи, Иисусе Христе! И следователь-то не едет никак… Хотя, обещан. Как думайте, найдут воров-то?

— Найдут… На то и милиция! Впрочем, у вас тут, кажется, дело-то политическое!

— Политическое⁈

— Ну да! Парфен Акимыч, шляпок женских нет ли?

— Шляпки? Да всякие! Посейчас, принесу…

Лабазник удалился в подсобку, а в дверь вдруг вошла женщина, неприметная, небольшого росточка, в серенькой длинной юбке и темном платке. В котомочке за ее спиной что-то позвякивало.

— Здравствуйте… Не знаете, бутылки сегодня берут?

— Бутылки? Не знаю, — рассеянно отозвался Иван Павлович. — А вон продавец…

— Вот вам и шляпки! Выбирайте.

Поставив на прилавок несколько шляпных коробок, лабазник глянул на женщину.

— Здравствуйте, Парфен Акимыч, — заискивающе заулыбалась та. — Бутылочки нынче примете?

— Здравствуй, Аграфена… Да уж, что с той делать — давай!

Кивнув, посетительница выставила на прилавок вытащенные из котомки бутылки — белые и светло-зеленые.

Щелкнув по каждой бутылке ногтем, лабазник довольно кивнул:

— По пять копеек приму…

— Уж давайте…

— Что бычка-то не надумали еще продавать?

Услыхав про бычка, доктор насторожился…

— Я-то бы давно его, ирода, на мясо, — взяв деньги, Аграфена махнула рукой. — Да Гаврила не дает никак… Ладно, пойду…

Женщина вышла, и Пафнен Акимыч прищелкнул языком:

— Хорошие бутылочки! Добрые, ранешние… «Красноголовка» — водка такая при старом режиме была. Хорошая! И откуда у Гаврилы такая? Это кто ж его поил? Ну, что, выбрали шляпку?

— Да. Вот эту, пожалуйста.

С перевязанной подарочной лентой коробкой Иван Павлович и предстал перед женой:

— Вот… Тебе подарочек. Ты говорила, шляпку забыла.

— Ой… Спасибо, Иван! Я померяю?

— Ага…

Анне Львовне Петровой (в девичестве — Мирской) недавно исполнилось двадцать три года. Стройная высокая блондинка с серыми жемчужными глазами, она была чудо, как хороша, и даже беременность ничуть ее не портила, скорее, лишь добавляя шарма. Роды ожидались в ноябре…

— Красивая ты у меня! — подойдя к зеркалу, Иван Павлович обнял жену и погладил по животику.

— Да и ты у меня красавЕц! — сняв шляпку, хохотнула Анна. — Особенно во-он та царапина… Бык?

— Откуда знаешь?

— Так деревня же!

Постучав, в дверь заглянул Андрей:

— Иван Павлович, Анна Львовна! Совсем забыл сказать. Аглая… Аглая Федоровна звала вас к шести часам на ужин!

Супруги вышли полшестого.

— Пройдемся, не торопясь, — поучала по пути Анна Львовна. — Прогуляемся, воздухом подышим. В лабаз за бубликами зайдем.

— Что-то не видал я там бубликов…

— Тогда пряников купим! Пряники уж там точно есть, — Аннушка подняла вверх указательный палец. — И торопиться не будем. Приличнее на пять минут опоздать, чем явиться на десять мину раньше.

Вот тут доктор был согласен.

Купив пряников, молодая чета неспешно прошлась вдоль школьной ограды, на воротах которой висел плакат — «Летний лагерь 'Красные скауты». Во дворе кто-то командовал пронзительно-звонким голосом:

— Раз-два, раз-два… левой! Правое плечо — вперед… песню… запе-вай!

Соловей, соловей, пташечка!

Канареечка жалобно поет!

— нестройным хором затянули «красные» скауты…

— Отряд… Стой! Раз-два… — громким голосом скомандовала Анюта Пронина. — К перекличке — приступить!

— Ефимов!

— Здесь!

— Лебедева!

— Я!

— Громина!

— Наряд по кухне!

— Лещенко! Где Лещенко? — возмущенно переспросила Анюта. — И Лихоморова я что-то не вижу?

— Анюта, еще Лешки Глотова нет! — просветили из шеренги. — Они спят, по-моему.

— Как это — спят? «Мертвый час» давно уж кончился… Так! Вольно! А ну, пошли, разбудим лежебок!

— И три наряда им по кухне влепим!

Анна Львовна улыбнулась:

— Вот ведь мать-командирша! Ну, что? Пора и в гости…

Школа в Зарном давно уже была средняя, и училось в ней больше сотни человек со всего уезда. Директором пока поставили старенького Николая Венедиктовича, несмотря на то, что вопросы по биографии имелись и к нему… не говоря уже о Вере Николаевне Ростовцовой. Как считали все, та была бы прекрасным директором, однако вот, дворянское происхождение подвело.

— Это местные товарищи осторожничают! — вскользь заметила Анна Львовна. — А то у нас в Совнаркоме дворян нет? Да каждый второй! Я вот даже не понимаю… Комсомольская ячейка в школе имеется, да еще какая боевая… Есть и «Красные скауты»! По всем инструкциям, вполне можно Веру Николаевну назначить. Вот я Сергей Сергеичу подскажу! Завтра же в исполком поеду.

— Ах, милая, — доктор вдруг засмеялся. — В том, что тебя в исполкоме послушают, я нисколько не сомневаюсь. Только вот, для начала неплохо бы саму Веру Николаевну спросить, как считаешь?

Первый, кого супруги встретили еще на подходе к дому, был Алексей Николаевич Гробовский. Бывший сыскной агент, бывший изгой, ныне же — начальник ЧК, муж Аглаи и старый друг доктора.

— Алексей Николаи-ич!

— Здоров будь!

Друзья обнялись. Гробовский галантно поцеловал Анне Львовне ручку:

— А я уж сразу догадался, для каких это «товарищей из Москвы» у нас номер бронируют! Ну, а потом уж и позвонили… Сказали — не афишировать. Вот и не афиширую. Просто к супруге приехал…

— Эй! Эй!

Вышедшая на крыльцо Аглая замахала рукой:

— Ну, что стоите-то? Заходите — все стынет!

Уселись все в горнице, за большим столом. Время было такое — без разносолов — но, все-таки… Холодец в большом блюде, «белый» овсяный кисель, заправленный подсолнечным маслом, ржаные калитки с яйцом да зеленым луком.

Собрались всей семей: с матушкой, с младшими братьями-сестрами… Маленький Николенька спал в соседней комнате, в зыбке.

— Ох, люблю! — взяв калитку, улыбнулся Алексей Николаевичи. — Из-за пирожков ведь, считай, и женился!

— Да ну тебя, — отмахнулась Аглая. — Иван Палыч, а у нас радость нежданная! Батюшка, Федор Кузьмич, писмецо прислал. Интернирован был в Галиполи, сейчас вот домой едет. Так что скоро будем встречать! Нам, кстати, квартиру дают… Сход решил дом при больнице строить. А что, места там хватит! И на работу бежать далеко не надо.

— Ну, это кому как, — разливая водку, Гробовский громко расхохотался и поднял лафитничек. — Я все же рад, что так… Но, не об этом сейчас речь! За тебя, Иван Палыч, за семью твою!

— Спасибо! — Анна Львовна, как и сидевшие за столом дети, чокнулась квасом.

Выпили. Закусили квашеной капустой и холодцом. Гробовский потянулся к калиткам, и Аглая погрозила ему пальцем:

— Алексей! Гостям-то оставь.

— Да хватит. Вон, какая гора-то!

— Хорошая водка, — закусив, похвалил доктор.

— Это довоенная еще, «красноголовка», — Аглая улыбнулась. — Мало у кого такая в деревне есть. Правда, матушка?

— Да пожалуй, токмо у бабки Марфы и осталась, травницы — она как-то сама хвастала. Да еще у Симонюков…

— Старший их, дядька Никита, с фронта дезертировал… — пояснила Аглая. — Еще в семнадцатом… Да многие тогда…

— Пойду-ка на улицу, покурю, — незаметно подмигнув доктору, поднялся Гробовский.

— Ну и я за компанию… Воздухом подышу, — Иван Палыч вышел следом.

Приятели уселись на лавочке, у забора. Дул легкий ветерок, покачивая ветки акации и сирени.

— По поводу поджога приехал? — чуть помолчав, осведомился доктор.

Гробовский выпустил дым:

— Ну, так… Усмотрели теракт, понимаешь! Перестраховщики, что б их… Но, я-то думаю, тут обычная кража. А сельсовет так, для отвлечения.

— Кстати имеются подозреваемые…

— Да, ребят я об этом допросил, — пригладив усики, задумчиво покивал Алексей Николаевич. — Парней тех, малолеток, скоро возьмем, никуда не денутся. Только вот, кажется мне, тут и взрослого поискать не худо б! Вот, чувствую — есть, есть кто-то рядом. Опытный, хитрый, матерый…

Чекист вдруг хмыкнул и скосил глаза:

— А ты что молчишь-то, Иван Палыч? Про быка-то расскажи, а?

— Тьфу — ну, все уже знают! — отмахнулся доктор. — Тебе-то бык зачем? Или что, думаешь, тоже теракт?

Выбросив окурок, Гробовский покачал головой:

— А черт его знает! Понимаешь я здесь в ЧК, ко всему привык. В обычной кражонке начинаю второе дно видеть! Ну, так что с быком?

Иван Палыч рассказал, как все случилось. Упомянул и о пьющем хозяине быка… и о бутылках из-под дорогой водки.

— Ладно, — внимательно выслушав, покивал Алексей Николаевич. — Будем думать. Поработаем. Но и ты, Иван, будь поосторожнее! Не только за собой следи…

— Да пойдем уж за стол. Поди, заждались там!

Они еще не успели сесть, как на крыльце послышались чьи-то торопливые шаги, и в избу ворвалась Анюта Пронина. Раскрасневшаяся, в сбившейся набок косынке…

— Анюта? — вскинула брови Аглая, — Случилось что?

— Ох, случилось… — девчушка едва не плакала. — Трое наших, в лагере, заболели, слегли! Кашель, рвота… температура под сорок! Ох…