Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 13

— С товарищем Веретенниковым все чисто — молчит, — потерев переносицу, негромко повторил доктор. — Не знает ничего толком — потому и молчит.

— Так я же говорю! — Гробовский хмыкнул и достал портсигар.

Друзья продолжали давно начатый разговор на больничном дворе, усевшись на лавочку под старою липой.

— И, знаешь, мне кажется, коли б Веретенников знал что-то действительно важное… — сунув в рот папироску, чекист чиркнул спичкой. — Так его б убрали давно. Поверь, Иван Палыч, возможностей у этой конторы хватит. И корни у нее — везде! Особенно — на транспорте. Тот же Викжель, думаешь, тогда, в восемнадцатом, бесследно сгинул? Исчез, растворился? Ага, как же! Все нужные люди до сих пор на местах. Не боятся никаких чисток.

Викжель… — припомнил доктор. Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников. Могучая и влиятельная контора… была. И немало крови новой власти попортила. Естественно, никуда она не сгинула — до конца не разгромили, щупальца, метастазы, остались. Срослись с Конторой… вернее, влились… А, может быть, этот вот «Временный верховный орган» — в какой-то мере тот же Викжель? По времени все вполне складывается. В таком разе, Гробовский абсолютно прав — прикрышка у этой конторы серьезная.

— Интересно… — Иван Павлович сунул в рот сорванную у лавки травинку, пожевал задумчиво. — Интересно, кто их крышует?

— Что-что? — не понял чекист.

— Ну, прикрывает на самом верху… Рыков? Бухарин? Троцкий?

— Троцкий — вряд ли, — выпустив колечками дым, Алексей Николаевич покачал головой. — А вот Бухарин, Каменев, Зиновьев… Это — вполне. А, впрочем, что ты беспокоишься-то, Иван Палыч? Все одно мы с тобой этого не узнаем. Не то, чтоб никогда, но — в ближайшее время точно.

— Так что же делать-то?

— Действовать! Рано или поздно они за печатью придут, — докурив, Гробовский бросил окурок в урну. — Или похитрее чего придумают. К примеру — шантаж! Тебя или меня… Через жен достанут… Или обвинят в неправильной политической линии, причем так все устроят, что не отмоешься.

— Ты, Алексей, сказал — действовать…

— Да! — резко кивнул чекист. — Сейчас они на время затихарились — ждут указаний. Я так думаю, день-два ничего предпринимать не будут. А то и больше! Будут планировать, думать… а потом еще согласовывать с начальством! Вспомни, что мальчишки подслушали?

— С начальством? — доктор презрительно хмыкнул. — Скорее уж — с главарями!

— Ну, или так… — согласился Гробовский. — Ты, Иван Палыч, пойми — московских мы сейчас не достанем. А вот тех, кто здесь… Тут теперь наш ход! Давай-ка посмотрим, что мы про них знаем?

Иван Павлович повел плечом:

— Да ничего мы о них не знаем, честно-то говоря!

— А вот тут ты не прав! — погрозив приятелю пальцем, чекист вытащил еще одну папироску.

— Ты б Алексей, не курил бы так много! — недовольно бросил доктор. — Вредно ведь!

— Зато думать хорошо помогает! — Алексей Николаевич рассмеялся и продолжал, чуть понизив голос. — Беспризорники видели двоих. Оба не местные. Один — который их угощал — худощавый, в серой толстовке и кепке. Лицо — желтоватое, узкое, мешки под глазами…

— Желтоватое лицо, — протянул Иван Павлович. — С печенью, верно, проблема. Или — поджелудочная.

— Погоди, Иван, не перебивай!

Гробовский продолжал дальше, и, следуя его мыслям, доктор тоже вставлял свое слово.

Второго типа мальчишки толком не запомнили. Сказали только, что в очках, и шляпе. Еще — темно-серый пиджак. И — бритый. Ни бороды, ни усов.

Первого приятели договорились называть «Конторский», второго — «Наниматель». Судя по словам беспризорников, именно таким и выглядели отношения незнакомцев. Типично деловые отношения.

Гробовский так же предположил, что кто-то из них — Конторский или Наниматель — мог быть причастен к заражению «приворотного зелья», а так же — к событиям в городском парке и убийству монтера Грачева, которое так и не удалось раскрыть.

— Ну уж, — не выдержал доктор. — Тут уж пока что — вилами по воде!

— И все же исключать такого не будем. Примем, как версию.

Чуть помолчав, Иван Палыч вдруг вскинул голову, предположив, что чужих, явно городских, людей вполне мог видеть и кто-то и местных.

— Видеть-то, наверняка — видели, — убрав папироску обратно в портсигар, неожиданно рассмеялся чекист. — Только ты представь, сколько тут каждый день городских! Вон, на площади перед лабазом — целый рынок. За продуктами приезжают, что-то меняют, покупают, продают… Толкучка! А сейчас еще и грибы-ягоды… Черника поспела, малина… Подберезовики, говорят, пошли…

На это доктору возразить было нечего. Тут собеседник был полностью прав — именно так дела и обстояли.

Однако же…

— Скауты! — хлопнув себя руками по коленкам, выкрикнул Иван Палыч. — Скауты! Они ведь день-деньской по деревне… То военная игра у них, то топографические съемки, то еще что-то… Вот мы их мать-командиршу и спросим! Я про Анюту Пронину говорю.

— Ох уж, эта Анютка, — Гробовский улыбнулся в усы. — Учудила с приворотным-то зельем, ага. А все любовь! Бедный Витя…

— Не любовь это, а первая влюбленность, — «учебным» голосом поправил доктор. — Бывает, случается у девушек в пубертатный период. Потом обычно проходит.

Алексей Николаич закашлялся:

— Пубе… Тьфу! А ты откуда знаешь-то? Ах, да, у тебя ж жена педагог! Как, кстати, Анна Львовна, что-то давненько я ее не видал.

— Ничего Анна Львовна, тьфу-тьфу… — улыбнулся Иван Палыч. — Да, Анютка к нам частенько заходит. Болтают сидят… Вот я и поспрошаю! Мало ли — запомнили кого?

Скауты оказались на высоте! Потому как, не простые, а «красные», да, к тому же — имени Гийома Каля, борца за счастье трудового французского крестьянства.

Уже вечером Иван Павлович имел полный словесный портрет Нанимателя! Лет сорока, худой, жилистый, одет в темную с узкими полосочками, «пару» — пиджак и брюки, бывшие в моде еще до войны. Лиц бритое, худое, на носу — очки в темной роговой оправе. Серая фетровая шляпа. И еще — суетлив. На месте спокойно не стоит, все время руками дергает… Каких-то подробностей или особых примет скауты не запомнили — близко к мужчине не подходили, видели издали.

Иван Палыч даже немножко задумался — портрет почему-то показался каким-то смутно знакомым… Хотя, нет. Мало ли жилистых да суетливых людей?

Второго — Конторского — скауты тоже приметили, и описали в точности, как и братцы беспризорники — худощавый, в серой толстовке и кепке. Желтое лицо.

А еще — он приехал на бричке! Вернее сказать, на одноколке, запряженной гнедой лошадью. Видели, как поехал в сторону железнодорожной станции…

Туда же на следующий день наведался и Гробовский. Расспросил кассира, телеграфиста, уборщицу…

— Да, да, заходил такой! Как вы сказали — желтолицый, — тряхнув длинными волосами, вспомнил телеграфист Викентий Андреевич. — В столицу две телеграммы отбил. Одну — в наркомат путей сообщения, вторую — в наркомпрос!

— Телеграммы? — насторожился чекист. — А текс вы случайно не припомните?

— Попытаюсь…

Викентий Андреевич наморщил лоб:

— М-м-м… В наркомат путей сообщения — что-то такое, простое… банальное даже… Он, видно, снабженец… Просил какие-то накладные в депо… Да, и что все заверит печатью на месте.

— Печатью… на месте? — волнуясь, переспросил чекист.

— Да-да, именно так. А подпись простая — Андреев.

Наркомат путей сообщения… накладные в депо…

— А в наркомпрос?

— Там что-то про тетку… Видать — личное. Какому-то конкретному товарищу… То ли Подосук, то ли Поросюк…

— Варасюк! — рассмеялась Анна Львовна. — Александр Енакиевич Варасюк. Второй зам Луначарского. Начальник музейного отдела.

Гробовский и доктор переглянулись и разом поставили чашки на стол, едва не залив чаем красивую узорчатую скатерть. Хоть и казенная, «санаторская», а все ж — жалко. Да и неудобно было бы.

— Что за отдел такой? — вскинув голову, поинтересовался Иван Павлович. — И причем здесь Наркомпрос.

— Очень даже причем! — Аннушка покачал головой и убрала со стола заварочный чайник. — Вы декрет от девятнадцатого сентября восемнадцатого года помните? О запрещении вывоза за границу предметов искусства и старины.

— А-а-а!

Друзья снова переглянулись,

— Так вот, — продолжила Анна Львовна. — Декрет прямо запрещает вывоз за границу предметов искусства и старины… Без предварительного заключения и разрешения музейного отдела Наркомпроса. А начальник отдела — как раз товарищ Варасюк и есть!

— Та-ак… — прошептал про себя Гробовский. — О-чень интересно… Значит, дед Ефим… похищенная у него икона Николая Чудотворца в серебряном окладе… Очень интересно. Весьма-а…

В дверь вдруг постучали…

— Войдите, не заперто, — обернулась Анна Львовна.

— Здравствуйте! Ну и благословляю трапезу.

В комнату вошел отце Николай, местный приходской священник и страстный фотограф-любитель. Впрочем, уже можно сказать, не любитель, а самый настоящий профессионал. Высокий видный мужчина слегка за тридцать, с красивым волевым лицом, обвел всю компанию самым доброжелательным взглядом и, недолго думаю, осенил крестным знамением стол. Что вовсе не вызвало какого-то недовольства.

— Проходите, отче, — пригласила Анушка. — Садитесь с нами чайку.

— А не откажусь! — рассмеялся священник. — Хотя, я вообще-то по делу… К Алексею Николаевичу, вот… Сказали, у вас он.

Нынче батюшка был одет в партикулярное платье — коричневые брюки, светло-голубую сорочку и в серый модный пиджак с большими накладными карманами.

— Здесь я, здесь, — здороваясь, заулыбался Гробовский. — А дело и после чая можно обсудить. Эвон, сядем и забора на лавочку…

— Да можно и тут, — отец Николай осторожно взял чашку левой рукою — правая не всегда слушалась, повредил на фронте. — Не такое уж и важное дело. В дом ко мне вечерком вчера забрались, иконы покрали.

— Иконы! — оставив на стол тарелку с баранками, ахнула Анна Львовна. — А говорите — неважное!

— Да иконы-то… — батюшка махнул рукой. — С Казанской список, с Владимирской, Одигитрии Тихвинской… Письма свежего, материальной ценности не представляют. Вот духовная — да-а! А все ценные иконы я еще год назад сдал, от греха. Еще этого уговаривал, прости Господи, дуралея старого — деда Ефима! Так он — ни в какую.

— Так-ак! — насторожился чекист. — Сколько помниться, был у него Николай Чудотворец, да еще в серебряном окладе.

Отец Николай тряхнул шевелюрой:

— Тут не только в окладе дело. Икона-то — семнадцатого века. И автор — сам Симон Ушаков! Официальный иконописец Оружейной палаты Московского кремля.

— Симон Ушаков — реформатор отечественной иконописи, — присев, пояснила Аннушка. — Русский Рембрандт и Хальс! Объемные лица, светотень… Путь к светской живописи.

— Совершеннейше верно! Именно этим и ценен, — закивал гость. — За границей за Ушакова большие деньги дают. А вот мои иконки кому понадобились — ума не приложу? Однако — обидно. Следствие вести на надо! Просто пришел сообщить.

— Отче! — чекист вскинул голову. — А, кроме икон ничего больше не пропало?

— Да так… ерунда всякая… — отмахнулся отец Николай. — Фотографии… даже фотопластинки… ну, негативы… Да, верно, я их сам куда-нибудь задевал… или супруга…

— А что за фотографии? — Гробовский настырно прищурился и потеребил усы.

— Да всякие… Можно ко мне зайти да посмотреть…

Отец Николай с молодой матушкой и двумя маленьким детьми жил недалеко, за обгоревшей сгоревшей церковью, кою власти недавно отремонтировали и отдали под клуб. Так что церковь в Зарном оставалась одна — старая, маленькая, у погоста. Хорошо еще, в антирелигиозном угаре не закрыли и ту. Впрочем, вроде, одумались — социальный мир оказался важнее.

Анна Львовна прилегла отдохнуть, а Гробовский и доктор отправились в гости. Шли не спеша, разговаривали, батюшка все рассказывал про Симона Ушакова и его манеру письма…

Сзади вдруг послышался велосипедный звонок и крики!

Путники разом обернулись, увидав телеграфиста Викентия, крутившего педали старенького велосипеда.

— Уф! — притормозив, телеграфист снял форменную фуражку и вытер со лба пот. — Кричу вам, кричу… Алексей Николаевич — телеграмма вам! Срочная.

— Срочная? Ну, давайте…

Чекист протянул руку и, гляну текст, чертыхнулся:

— Ну, так ведь и знал!

— Случилось что? — скосил глаза Иван Павлович.

— Случилось… Спасибо, Викентий Андреевич!

— Да не за что… Батюшка! Я тут к вам одно дело имею…

Телеграфист отозвал священника в строну…

— Случилось, — со вздохом повторил Гробовский. — Терентия Коромыслова у железнодорожного переезда нашли. Мертвого. Думаю — сбросили с поезда. Так же, как монтера. Причем, давненько уже. Хорошо, мы ориентировку разослали — опознали быстро. Так что вечером поеду разбираться!

— Вечером?

— Ну, тут-то все-таки надо дело доделать.

Дом священника, небольшой, но уютный, был вполне по-городскому обшит досками и выкрашен в радостный ярко-голубой цвет. Перед домом, в палисаднике, виднелись цветочные клумбы, что тоже было нехарактерно для деревень.

Выскочившая навстречу гостям матушка — рыженькая, с веснушками и большими, синими, как васильки, глазами — предложила чаю.

От чая вежливо отказались — только что пили…

— Спасибо, Ефросинья Петровна.

Где-то в доме вдруг заплакал младенец…

— Ой! — спохватилась матушка. — Побегу кормить.

— Вот-вот, сюда… — войдя в дом, отец Николай указал рукой на небольшую каморку слева от входа. — Тут у меня и фотолаборатория, и кабинет… Вот, смотрите…

Сняв с полки большую коробку, священник поставил ее на стол:

— Вот для газеты фотографии… С берлинского экспресса репортаж. Штук десять пропало — точно! Главное, бумага-то хорошая, немецкая…

— А какого размера фоточки? — живо поинтересовался доктор.

— Тринадцать на восемнадцать… Ну, как и фотопластины. В газете просили, чтоб побольше…

Перебирая оставшиеся фотографии, Гробовский вдруг напрягся, словно почуявший добычу охотничий пес:

— А на негативы можно взглянуть?

— Да пожалуйста! У меня все коробки подписаны. Вот — «Берлинский экспресс»…

Отец Николай вытащил коробку…

— Господи! Да тут и нет ничего.

Какой-то тип на газетной фотографии, сидя вагоне-ресторане, прикрыл лицо газетой «Пти-Паризьен» — припомнил Иван Павлович.

Специально… или просто так вышло? Теперь вот, похоже, что не просто так!

— Выходит, и фотопластинки украли? — Гробовский потеребил усы. — Проверьте, отче, все или только некоторые?

— Ага…

Священник быстро проверил коробки: исчезли только негативы со съемок берлинского экспресса!

— Неужели, совсем-таки ничего не осталось? — напряженно уточнил чекист.

— Увы!

Отец Николай развел руками… и вдруг молодецки тряхнул бородой:

— А ведь кое-что, наверное, и есть! Сейчас… сейчас я вам покажу… увидите… Вот!

Нагнувшись батюшка вытащил из ящика стола… довольно компактную для того времени, но весьма увесистую на вид фотокамеру с мощным, укрепленным на раскладывающейся гармошке, объективом.

— Видали такое чудо?

— Малоформатная камера, — улыбнулся доктор.

— Совершенно верно, дорогой Иван Павлович, — отец Николай горделиво приосанился. — Кинопленочный фотографический аппарат марки «Симплекс». Американский! Легонький — всего три с половиной кило вместе с кофром. В городе, на базаре, выменял на десять фунтов масла! Представляете? Снимает на тридцати пяти миллиметровую кинопленку. Пленку я в Москве заказал! Влезает кусок на восемь кадров! Восемь! У меня как-то подобная камера уже была, но… Госпожи… Где же пленка-то? Ведь я и на нее тоже снимал. Ну, в экспрессе…

— Неужели, и ее украли? — изумился Иван Павлович.

Гробовский хмыкнул:

— А я почему-то не удивлен.

— Ах ты ж, Боже мой! Вспомнил! — священник вдруг стукнул себя по лбу. — Она ж в школе у меня. Я ж там… фотографический кружок…с отроками… Идемте! Идемте же…

Под фотолабораторию в школе отвели роскошный чулан, куда влезло два больших конторских стола, фонари с красными и зелеными фильтрами, ванночки и прочие причиндалы, среди которых высился…

— Этот вот — проекционный фотографический увеличитель! — с гордостью пояснил отец Николай. — Иначе говоря — приспособление для электрической фотопечати. Я его несколько усовершенствовал — разместил вертикально. Что гораздо удобнее, не находите? Тут, видите, объектив… А в этой вот колбе — электролампа на сорок свечей…

— Отец Никола-ай, — улыбнулся Гробовский. — Пленка-то где?

— Пленка? А-а! Да вот же она — прямо в аппарате. Забыл, видно, вытащить… Кстати, мы можем прямо сейчас с нее и отпечатать! Бумага и реактивы есть.

— А вот это было бы не худо! — Иван Палыч потер руки.

Батюшка хохотну в бороду:

— Тогда располагайтесь, товарищи миряне! Прошу… немного помочь.

Плотно закрыли дверь. Разлили по ванночкам реактивы. Приготовили фотобумагу, включили красный фонарь. Опустили на окно штору…

Узкий световой луч вырвался из объектива увеличителя.

— Все подряд печать? — шепотом осведомился отец Николай.

Алексей Николаевич кивнул:

— Печатайте, отче. Да.

— Раз, два… десять… — отсчитал время священник.

Упал в ванночку листок…

Проявился интерьер вагона… стол… люди…

— Вот этот вот, справа. С газетой! Как раз видно лицо…

— Сейчас я его увеличу… Ага!

На листе фотобумаги появилось — крупно — бритое, но очень даже знакомое лицо…

Волевой подбородок, очки… тонкий — ниточкой — шрам над левой бровью… Даже в красном свете все было видно четко.

— Черт побери! — не выдержав, прошептал доктор. — Да как же это… Неужели ж… Но, я же собственными глазами видал!