Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 14

По поводу Потапова Иван Павлович уже на следующий день телефонировал Анастасии Романовой в Париж, попросил разобраться. Насколько помнила Настя, разбившийся при падении с Эйфелевой башни авантюрист был похоронен на кладбище Монпарнас… Однако, конкретно никто ничего не проверял и могилы не видел.

Что же касается отправленных «Конторским» телеграмм, то тут, слава Богу, появилась хоть какая-то ясность. Контора явно что-то планировал в железнодорожном депо, речь ведь шла о вагонах, и тут нужно было держать ухо востро. Уезжая в город, Гробовский и сам собирался все проконтролировать и еще — дополнительно — ввести в курс дела и начальника народной милиции. Тем более, нужно было тщательно расследовать смерть Терентия Коромыслова… явно связанного с Потаповым и с теми, кто за ним стоял.

Во второй телеграмма, отправленной начальнику музейного отдела Наркомпроса товарищу Варасюку, упоминалась какая-то тетка… Как теперь стало ясно — разрешительная грамота на вывоз похищенной у деда Ефима иконы.

Если Потапов здесь — а это, скорее всего, именно так — то действовать нужно не только решительно, но и весьма осторожно: этот тип был способен на все, в чем доктор уже не раз имел возможность убедиться.

Что делать с Веретенниковым и с «конторской» печатью — об этом болела голова у Гробовского, и тут он с Иваном Палычем не советовался. За печатью явно должны были снова прийти, или добыть ее каким-то иным хитроумным способом. Старый профессионал, Алексей Николаевич это прекрасно понимал и, несомненно, предпринял все необходимые меры. В том можно было не сомневаться.

Как предполагал доктор, Веретенникова скоро должны были этапировать в Москву, где предъявить обвинение… если и не в убийстве, то в мошенничестве и краже.

Товарищ Варасюк из Наркомпоса пока что оставался загадкой. Помогал ли он Конторе за деньги или по каким иным соображениям? Либо бы использован втемную? Бог весть. Во всем этом предстояло разобраться соответствующим органам. Уж не Ивану Палычу — точно! И без того много на себя взял… Однако, раз уж назвался груздем…

Хотя, и у самого забот полон рот. Та же лаборатория на Моторном заводе… Из Москвы недавно прислали парочку дезинфекционных костюмов и респираторов… Маловато! Надо будет заказать еще. Эх, не забыть бы!

— Милая… — сидя за завтраком в бывшем трактире, доктор пододвинул супруге тарелку с манной кашей. — Пожалуйста, кушай… И еще вспомни — что за человек ваш товарищ Варасюк?

— Да не люби я манку! — скривила губы Анна Львовна. — Я лучше вот, чайку… И вообще, соленого бы огурчика с удовольствием съела.

— Огурчика? — Иван Палыч покачал головою и улыбнулся. — Огурчика не обещаю, но за чайком схожу… А ты пока — кашу!

Поднявшись, доктор прошел к стойке, налил в две чашки чайку из большого ярко начищенного чайника и, завидев старого знакомца — Андрея — подозвал парня жестом и что-то прошептал.

— Прошу-с… — поставив чашки на стол, Иван Павлович уселся и глянул на жену. — Ну, так что у нас с Варасюком? Что за тип?

— А ты что про него спрашиваешь? — вкинула брови супруга. — Я ведь понимаю, не просто так интересуешься. Иконы эти пропавшие… музейный отдел… Да ведь?

— Умница ты у меня!

К столу вдруг подошел Андрей с тарелочкой… с двумя солеными огурцами:

— Заказывали? Вот, пожалте. Прямо из бочки!

— Ой… спасибо, Андрюш… — ахнула Аннушка. — И тебе, Ваня… Прямо из бочки… ой, какие вкусные-то! Вот, не зря я их так хотела…

— На здоровьице, Анна Львовна! Угощайтеся, — уходя, улыбнулся парень. — Я и к обеду еще принесу.

— Вот спасибо!

— Ну? — глотнув чайку, доктор посмотрел на супругу. — Так что Варасюк?

— Да я его толком и не знаю… — повел плечом та. — Въедливый такой, дотошный… Он у нас за партийные дела отвечает за взносы… Меня как-то с политинформацией напряг! Мол, характеристику Робеспьеру я дала какую-то… политически неверную! Это он мне, учителю! Педант.

— То есть, ни в чем подозрительном не замечен?

— Да наоборот! Примерный семьянин…

— Ты еще скажи — «в связях, порочащих его, не замечен», — негромко рассмеялся Иван Палыч. — «Характер нордический, стойкий…»

— Характер, скорей, нудный, — Анну Львовна пригладил волосы. — А в связях действительно, не замечен. Вообще ни в каких. У него и друзей-то, похоже, нет. Даже приятелей…

Такой вот вышел разговор. Толком ничего не прояснивший. Эх, Бурдакова бы расспросить, уж тот-то в Кремле все про всех знает… А что? Неплохая мысль! Телефонировать, и… Не-ет! Разговор-то не телефонный. Лучше уж как-нибудь потом, в Москве.

Вечером вернулся Гробовский. Злой, как черт. Заглянул по пути в больницу — доктор как раз замещал Аглаю. Вышли, как водится, во двор, уселись под липой на лавочку…

— Ни черта с этим Веретенниковым не ясно! Прокуратура наезжает — на каком, мол, основании держим? Придется завтра отпускать.

— Так, может втихаря за ним последить?

— «Ноги» приставить? — чекист раздраженно махнул рукой. — Так у нас и специалистов таких нет. Ранешние все состарились, а кто и помер уже. Остальных в Москву переманили.

— Неужели, такая сложная наука?

— Архисложная, Иван! — Алексей Николаевич неожиданно засмеялся и вытащил портсигар. — Тут и внимание нужно, и интеллект, выносливость… И, не побоюсь этого слова — артистизм! Ну и город нужно знать, как свои пять пальцев. Веретенников — волк матерый! Ну, пущу я за ним своих парней — и что? Враз срисует. Ладно, придумаем что-нибудь. Снова будем на живца, на печать ловить…

Закурив, Гробовский устало вытянул ноги:

— Если Москва срочно эту чертову печать не затребует. А вот помяни мое слово, так рано или поздно и будет! Не наше это дело, не провинциальное. Тут — тайная организация, ту антисоветским заговором на десять верст пахнет! Я Дзержинскому телефонировал лично. Так что скоро завертится все!

Старый сыскарь оказался прав. Завертелось. Буквально со следующего дня! Возвращаясь к обеду в санаторий, Иван Павлович встретил на пути Анюту Пронину, та вприпрыжку бежала со станции — стройненькая, легкая, в красивом голубом платье.

— Ой, Иван Палыч, здрасьте! Вы к себе? А я вас провожу, можно? Все одно — по пути.

— Из города?

— Ага! В УКОМ комсомола ездила. Так, председатель наш, товарищ Нюра Резанович, сказала, что красивые платья можно комсомолкам носить. И даже нужно! Никакое это не мещанство. Из Москвы специальное разъяснение пришло. С печатью!

— Ну, наконец-то, озаботились! — рассмеялся Иван Палыч. — Как там, в городе?

— Суета! В исполкоме бегают все, как оглашенные! Какое-то большое московское начальство ждут… Говорят, все музеи проверять будут!

— Музеи? — доктор напрягся.

— Вот-вот, именно! А много ль музеев у нас? — девушка принялась загибать пальцы. — В городе — три. Художественный, железнодорожных рабочих и помещичьего быта… И у нас в школе — краеведческий. Только он еще незарегистрированный. Вот я и не знаю — считать или нет?

— Считать-то, наверное, можно… — задумчиво протянул доктор. — Только вот проверять его вряд ли будут. Раз уж незарегистрированный.

— Так ведь и хорошо же!

Большое музейное начальство… Вот и сработала одна из отправленных Конторским телеграмм! Интересно, кого прислал Варасюк? Впрочем, приедет Гробовский — расскажет.

Алексей Николаевич приехал из Зареченска необычно рано, сращу после обеда. Иван Палыч с супругой как раз прогуливались в рябиновой рощице — вот и встретились, да прогулялись, поговорили…

— Ох, Алексей… Какой-то вы нынче смурной, — покачала головой Анна Львовна. — Случилось что?

— Да так… по работе. В санаторий сейчас?

— Ну, да, на полдник, — искоса посмотрев на приятеля, доктор потер переносицу. — Кефир дают! А кое-кто — еще и соленый огурцы просит.

— Ну и я с вами пройдусь… Покурю на лавочке…

На лавочку приятели и присели, проводив Анну Львовну…

— Изъяли у нас печать, Иван Палыч! — закурив, пыхнул крепким дымом чекист. — Не на что теперь аферистов ловить. Веретенников пока сидит… но, я так полагаю, это тоже недолго.

— Печать изъяли… — сняв кепку, доктор пригладил волосы. — А кто? По какому такому праву? Это ж, я так понимаю, вещдок!

— Вещдок-то — вещдок, — кривовато улыбнулся Гробовский. — Но еще и, оказывается — вещь, представляющая высокую художественную ценность! Глянь вон, на бумаженцию…

Алексей Николаевич вытащил и карман сложенный вчетверо листок:

— ВЦИК СНК, — было напечатано в верхней части казенного бланка.

И ниже:

Распоряжение

На выдачу тов. Варасюку А. Е., представителю наркомата народного просвещения, металлического предмета цилиндрической формы, именуемого так же «печать», находящегося в хранилище вещественных доказательств ЧК г. Зареченска.

На основании того, что предмет «печать», предположительно, работы учеников Фаберже, представляет большую историко-художественную ценность и является народным достоянием.

В соответствии с декретом Совнаркома № 234/18 от 5 февраля 1918 года «Об исторических ценностях» выдать печать тов. Варасюку А. Е.

Председатель СНК: В. И. Ульянов (Ленин)

Подпись. Печать…

— Вот так вот, друг мой! — невесело расхохотался чекист. — Красиво и непринужденно! Без всяких налетов, взломов и прочей ерунды. Одной бумажкой! Думаю, и с Веретенниковым будет примерно так же.

— И что делать? — Иван Павлович покусал губы.

— Работать! Действовать! — отмахнулся Гробовский, выпустив дым. — Несмотря на то, что руки выкручивают… Вот что! Хорошо бы об этом Варасюке хоть что-то узнать.

— Бурдаков, — усмехнувшись, подсказал Иван Палыч. — Нужно ему позвонить… по защищенной линии.

— Которую все равно прослушивают.

— Даже так? Тогда все похитрее надо…

Из кабинета начальника ЧК звонил сам доктор:

— Совнарком? Управделами? Это из Наркомздрава, Петров. Мне товарища Бурдакова, срочно! Хорошо… жду… Да, да, Петров! Здравствуй, дорогой мой Михайла Петрович! Как жив-здоров? Ну и слава Богу! А мы тут с супругой, в Зарном… Да знаю, что знаешь… Слушай, Миша, ту вопросик к тебе! Московское начальство по музейным делам приехало… Из Наркомпроса. Так местные жену спрашивают — как, мол, он? Что любит, вообще, что за человек? Сам понимаешь, встретить, как подобает, хотят… Как-как прозвали? Железнодорожником? Почему? В управлении железных дорог служил… при Керенском еще.. ага-а… Говорят, семьянин… Что-что? Что ты смеешься-то? Ах, врут, гады…

Договорив, Иван Павлович попрощался и положил трубку. Сидевший напротив Гробовский усмехнулся и радостно потере руки:

— Значит, не такой уж и семьянин…

— Лизаньку Игозину напрячь хочешь? Егозу? — быстро сообразил доктор. — Снова девку в пекло суем!

— Ну, а кого еще-то? — цинично прищурившись, чекист развел руками. — У меня больше таких профессионалов нет.

Начальник музейного отдела Наркомпроса товарищ Варасюк относился к тому типу людей, что всячески подчеркивали свою значимость, важность и нужность. Полноватый, невысокого роста, с рыхлым щекастым лицом и зачесанной на намечавшуюся лысину редковатой прядью, Александр Енакиевич, конечно, догадывался, что редкая женщина увидит в нем героя… Зато обязательно распознает большого начальника! Что куда лучше, чем какой-то там герой!

Варасюк никогда не был мыслителем, однако, обладал подвижным и гибким умом… даже, скорее — хитростью, и весьма небесполезным умением предвидеть все пожелания начальства. Услужливость и подхалимаж он выдавал за деловитость, а пустые придирки к подчиненным — за требовательность… Как многие люди с недостатками воспитания ничтоже сумняшеся считают себя честными и прямыми людьми.

Одевался Александр Енакиевич вполне солидно, как было принято в Кремле. Мышиного цвета френч с большими пуговицами, серые галифе, заправленные в сапоги дивной желтой кожи… И такого же цвета портфель, вечно наполненный бумагами… А, впрочем, не только бумагами — там лежали и головные уборы. К примеру, входя в кабинет к Владимиру Ильичу, Варасюк обязательно надевал простецкую кепку, для деловых встреч с товарищем Сталиным имелся бесформенный матерчатый картуз, а вот к собственному непосредственному начальству, товарищу Луначарскому, лучше было являться в модном английском кепи, сером, с помпоном.

Именно такое кепи Александр Енакиевич надел и сейчас, когда садился в исполкомовскую «Изотту- Фраскини». Большой московский начальник нынче намеревался проинспектировать музей железнодорожных рабочих, недавно открывшийся при депо.

Музейно начальство уже вытянулись в струнку на крыльце — ждали! Выбравшись из машины, товарищ Варасюк демократично поздоровался со всеми за руку и покровительственно улыбнулся:

— Ну, что? Пойдем, посмотрим. Что ту у вас? Нет, нет, закрываться не надо! Пусть народ ходит, смотрит. Все же музей, а не какой-нибудь там… пакгауз, х-хо-хо!

Посетителей в музее железнодорожных рабочих оказалось всего трое. Двое мальчишек-школьников, и одна худенькая вполне себе симпатичная особа лет двадцати пяти в модном зеленом платье с голыми плечами и летней шляпке на манер той, что носила известная английская актриса Глэдис Купер.

Мальчишки взахлеб обсуждали устройство паровозной топки, девушка же глазела на модели маневровых паровозов… А Товарищ Варасюк — на девушку…

— Смотрю, вы интересуетесь. Такая симпатичная барышня — и вдруг паровозы!

— Ой! — обернувшись, барышня хлопнула приклеенными ресницами и улыбнулась во все тридцать два зуба, белых и сверкающих, как у акулы, только что перекусившей парой пловцов. — Какой мужчина! Я вот не могу понять — где тут запас дров или угля? Ведь нет этой… как ее… коробки, что ли…

— Все правильно, милая барышня! Тендера нет, — галантно пояснил Александр Енакиевич. — Ну, того, что вы коробкой назвали… Ах, как обворожительно! Но, знаете, тендер тут и не нужен. Это маневровый паровоз, он далеко не ездит.

Незнакомка уважительно поджала губы:

— Я вижу, вы разбираетесь… И вообще, очень галантный мужчина…

— Александр Енакиевич, ответработник, — чуть поклонившись, представился Варасюк, поедая барышню глазами. Можно просто — Александр.

— Очень приятно. Элиза. Можно просто — Лиз.

— Лиз! Вы просто чудо! — заулыбался Александр Енакиевич. — Я бы так хотел рассказать вам о паровозах! В каком-нибудь ресторанчике…

— Ту, недалеко, есть один… Недавно открылся, — Лиз трепетно опустила ресницы. — Называется — «Синяя борода». Только он коммерческий…

— Так это ж прелестно! Увидимся сегодня… скажем, в пять? У меня тут сейчас, к сожалению, встреча с заслуженными работниками депо…

Выйдя из музея, мальчишки немного прошли по улице и остановились напротив депо.

— Миш, зайдем? — обращаясь к товарищу, предложил один из парнишек, вихрастый, в черных коротких штанах на помочах и синей сатиновой блузе. — На паровозы посмотрим… А, может, еще и в кабине разрешат посидеть?

— Позже заглянем, — второй паренек, повыше и чуть постарше, поправил перепоясывавший старую гимнастерку ремень. — Сейчас батя все равно на собрании. Здесь, вон, в музее. Кто-то приехал из Москвы… Сказали, всем быть!

— А кто же тогда в депо?

— Сторожа да охрана…

— Ой! Смотри, смотри! А это кто еще?

Вывернув из-за угла, к запертым воротам депо подкатила одноколка, запряженная гнедой лошадью. В коляске сидели два странных существа в светло-зеленых прорезиненных балахонах, глухих мотоциклетных очках и респираторах! В одноколке так же виднелся большой синий баллон с разбрызгивателем.

Одно из существ подошло к воротам и позвонило в звонок, показав выглянувшему сторожу какою-то бумагу.

— Нар-ко-мат… пу-тей… со… соб… — по слогам попытался прочесть сторож — седенький старичок в кургузом пиджачке и видавшей виды кепке.

— Наркомат путей сообщения, дедушка! Вот печать… подпись… Распоряжение! Пять вагонов к вам вчера должны были пригнать.

— А! Зерновозы… Пригнали!

— У нас предписание… будем дезинфицировать.

— Че-во?

— Травить! Чтоб ни один короед в зерне не завелся.

— Ого! Дело нужное. Посейчас, ворота-то… Ой! А мне строжку не протравите? А то тараканы одолели — страсть!

Через пару минут одноколка с баллоном и дезинфекторами заехала в депо.

— Леха, слыхал? — старший паренек, Миша, взглянул на своего приятеля. — Травить собираются… Это какие такие короеды зерно едят? Да и невелик баллон для пяти вагонов. Странно все это. Надо бате сказать, как из музея вернется…

Ближе к вечеру Иван Палыч собрался дойти до больницы. Взять что-нибудь от аллергии — для жены, да помочь, если надо Аглае.

Рыжее августовское солнце висело за околицей, над синим лесом. Пахло щавелем и мятой. На лугу паслись, мычали, коровы.

На дороге из города вдруг заклубилась пыль… Затем показалась и автомашина. Доктор узнал коричневый чекистский «Форд», шофера… и сидевшего рядом с ним Гробовского.

— Иван Палыч! Беда! — завидев доктора, Алексей Николаевич приказал остановить машину. — Реактивы у тебя остались еще? Ну, те, что по вирусу, по «испанке»… Анализ бы срочно сделать!

— А что такое? — встревожился Иван Павлович. — Снова кто-то на гвоздь…

— Да какой там гвоздь! Много хуже. В депо такое творится! По пути расскажу…

Реактивы, слава Богу, нашлись… И даже защитный костюм, недавно присланный из Москвы по заказу Ивана Павловича.

— На «Минерве» поедем! Там у меня вся лаборатория…

— Ну, я тогда с торбой!

Запел мотор, затрясло по ухабам…

Пока ехали, начальник ЧК кратко рассказал о странных дезинфекторах, и о бдительных мальчишках, внезапно заподозривших неладное.

— Там начальник, Харитонов, Виктор Иваныч, сразу мне звонить… Как с совещания вернулся…

— А дезинфекторы что?

Гробовский махнул рукой:

— Да ушли уж… И продезинфицированные вагоны отправили.

— Как — отправили? — встрепенулся доктор. — Зачем же мы едем тогда?

— Там еще сторожку продезинфицировали… От тараканов!

— Господи.

— Сторожа предупредили, чтоб не входил…

Очки, респиратор… защитный костюм. Скрипуча дверь сторожки… оконце… Капли полупрозрачной жидкости, похожие на густой кисель…

Катализатор… Реактивы… Пробирки…

Реакция…

— Есть! Вирус, Алексей… Вирус! «Испанка». Какой-то новый штамм.