Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 3

Всё вижу отчётливо, до последней доли секунды. Не хочу видеть, но вижу. Рывок Потапова. Его глаза — в них нет страха, только холодная самоубийственная решимость. И ветер, который уже не воет, а ревёт, заполняя собой всё, вытесняя мысли, звуки, даже боль.

Падение — не такое, как в кошмарах. Не долгое. Резкий, стремительный удар в спину, который выбивает из лёгких весь воздух и погружает мир в густой, ватный мрак.

Падение…

Вниз. В бездну. В черноту. В объятия самой смерти. Или…

Нет, смерти нет. Жизнь. Через боль, черноту, мрак, но жизнь.

Прихожу в себя от капель. Холодных, редких. И от тишины. Глухой, гулкой, без воя ветра. Лежу на спине, и над головой колышется что-то тяжёлое, грубое, пропускающее скудный серый свет. Брезент. Я проваливаюсь на растянутый над нижней смотровой площадкой еще один брезент. Он прогибается, но не рвётся, превращаясь в гамак над пропастью.

Что за черт? И тут понимаю — внизу тоже ремонт.

Первое чувство — не боль, хотя всё тело ноет одним сплошным синяком. Первое чувство — изумление. Я жив. Абсурдно, невероятно жив. Ключица горит огнём, каждый вдох даётся с хрипом, но я дышу. Не вериться еще долго. Жив? Жив вроде.

Потом приходит страх. Где Потапов? Замираю, прислушиваюсь сквозь звон в ушах. Ни криков, ни стона, ни шагов по металлу где-то выше. Только шорох брезента да отдалённый, приглушённый гул города, доносящийся снизу сквозь стальные переплетения. Он ведь тоже упал. Значит тут, на нижнем этаже.

Но его там нет.

Пытаюсь пошевелиться. Брезент опасно качается. Замираю снова, понимая: одно неловкое движение — и этот импровизированный спасательный плот сложится, отправив меня в окончательный полёт. Нужно выбираться. Ползком, медленно, распределяя вес.

И тут слышу шаги. Быстрые, лёгкие, но твёрдые. Они приближаются по настилу где-то сбоку, под этим самым брезентовым потолком. Затаиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Кто? Рабочий? Сторож? Или… Потапов решил убедиться в результате? Если так, то я уже точно ничего не смогу ему противопоставить — тело уже не слушается меня.

Я хочу впиться ему в горло, но не могу пошевелиться. Остаётся только смириться с судьбой.

Край брезента над моей головой приподнимается. В щель, озарённую тусклым светом, заглядывает лицо. Бледное, с огромными, тёмными глазами, в которых застыл целый калейдоскоп — ужас, надежда, неверие, ярость.

Анастасия.

Она не говорит ни слова. Её пальцы, в тонких кожаных перчатках, впиваются в грубую ткань, оттягивают её ещё сильнее. Её взгляд сканирует меня за мгновение — жив, в сознании, двигаюсь.

— Не шевелись, — её голос тихий, хриплый от напряжения. — Там край. Я тебя вытащу.

Она исчезает. Слышится скрежет, лязг — она тащит что-то тяжёлое. Потом её руки снова появляются в просвете, теперь с обрывком верёвки, содранным, судя по всему, с тех же лесов.

— Держись, — её следующее приказание. И я послушно хватаюсь за петлю, которую она сбрасывает. Моё левое плечо взвывает от протеста, но я стискиваю зубы.

Она вытягивает меня не силой — её сил не хватит. Она создаёт точку опоры, направление, пока я, цепляясь здоровой рукой за рёбра каркаса под брезентом, выползаю из своего тряпичного чистилища. Ткань рвётся, скользит под ногами, но вот моя пятка нащупывает твёрдый металл края площадки. Ещё рывок — и я вываливаюсь на холодный, ребристый настил, в узкий служебный проход между стеной башни и ограждением.

Мы сидим там, в полумраке, прислонившись спиной к холодной стали. Я — дышу прерывисто, она — не сводит с меня глаз, будто проверяя, не мираж ли.

— Где он? Где Потапов? — спрашиваю я наконец, едва разжимая губы.

Анастасия медленно качает головой.

— Не знаю. Я видела, как вы падали. Вместе. Потом… только ты. На этом. — Она кивает на провисший, порванный брезент. — Его нигде нет.

Значит, Потапов пролетает мимо. Мимо этого случайного шанса. Его путь вниз — прямой. В голове мелькает его последнее выражение лица. Удивление? Нет. Принятие. Солдат, выполнивший приказ, даже ценой себя.

Анастасия касается моей руки.

— Ты истекаешь кровью. И ключица… Нужно уходить. Сейчас тут будут все.

— Да, ты права.

Мы с трудом поднимаемся. Идем к лифту.

Париж все так же лежит внизу, ожидая как два призрака сходят с эшафота его самой знаменитой башни, чтобы продолжить свою войну.

Когда Иван Павлович закончил свой рассказ, в палате повисла напряжённая тишина. Казалось, даже стук собственного сердца Иван Павлович слышал отчётливо. Он откинулся на подушку, чувствуя невероятную усталость, будто с него сняли тяжёлый, невидимый панцирь, который он нёс все эти дни.

Первой пришла в себя Анюта. Она не закричала и не бросилась его обнимать — болела нога после столкновения с автомобилем. Лишь радостно выдохнула:

— Живы!

Иван Павлович слабо улыбнулся.

— Как видите. И вернулся в Зарное. Да не один. Со мной моя супруга, Анна. Нас на две недели отправили в санаторий — в бывший трактир «Гранд-Отель».

— Отдохнуть и подлечиться?

— Это тоже, но… На самом деле… для другой работы.

Все понимающе кивнули.

— А газеты? — не выдержал Василий, его взгляд жадно ловил каждое слово доктора. — Ваша… гибель? Ведь написано же было.

— Дезинформация, — ответил Иван Павлович прямо, глядя в глаза юноше. — Специально так сделали. У Потапова могли остаться сообщники. Пусть те, кто его послал, пусть думают, что проблема решена. Легенда о гибели дает нам время. Возможность скрыться, вернуться и работать, не оглядываясь. До поры.

Тут уже не выдержал Юра Ростовцев. Он вскочил с табурета, прислонившегося к стене, и его обычно сдержанное лицо озарила такая искренняя, почти детская радость, что в палате стало словно светлее.

— Да вы… вы просто герой, Иван Павлович! Настоящий! С башни… и жив! И еще объявление! Как в детективных книгах!

Иван Павлович улыбнулся.

Аглая Фёдоровна, до сих пор стоявшая молча у изголовья со скрещёнными на груди руками, наконец расслабила плечи. Суровые морщинки вокруг глаз разгладились, и она покачала головой, но уже с лёгкой, тёплой улыбкой:

— Герой-герой… Эх, Иван Павлович, вечно вы куда-то…

— Аглая, не ругайся!

— Да я ведь не со зла. Жалко просто вас. Ну слава Богу. Живой. Здравый. Анну приводите ко мне на чай, слышите?

— Обязательно, — улыбнулся Иван Павлович. — Но сначала — дело.

— Вот вечно вы так, Иван Павлович! — опять вздохнула Аглая. — Все время дело у вас на первом месте! И как Анна Львовна не ругается на вас?

— Ругается! — улыбнулся земский доктор. — Но что толку? Меня уже не переделаешь!

На следующий день жизнь Иван Павлович решил прогуляться — сидеть дома надоело, да и размять необходимо — падение не далось даром и левая нога все же повредилась.

Иван Павлович, переодетый в простую гражданскую одежду, взяв костыль и натянув козырек кепки пониже, чтобы никто не признал его, двинул по дороге, на главную улицу стараясь не заходить.

Рассказанная история Ани напрягала. Опять какие-то мутные личности, опять воровство, опять пожар… Неспокойно в Зарном. Впрочем, было ли когда-нибудь иначе? Небольшая деревенька, а сколько всего произошло!

«Минерву» — тот самый роскошный и помятый автомобиль — и изрядно потрёпанный «Дукс» Никодима передали в ремонт. Оба железных коня ждали своей участи в больничном сарае, служившем импровизированным гаражом: один — молчаливый свидетель столичных тайн, другой — боевой товарищ недавней погони.

По пути не сдержался, зашел в больницу к Аглае — были кое-какие профессиональные вопросы.

— Ноги-то слушаются? Прихрамываете. Это хорошо, что решили размяться — полезно для мышц, — сказала Аглая, встретив его на пороге.

Поставили чай, накрыли нехитрый стол.

— Жаловаться не буду, но каждое утро напоминают, — усмехнулся Иван Павлович, с лёгким стоном устраиваясь в кресле.

— Так может мазь…

— Аглая. Не надо никакой мази, — успокоил ее доктор. — Все будет нормально. Просто сильный ушиб. Ничего страшного.

Аглая немного успокоилась, покивала головой. Потом спросила:

— А что с ребятней этой?

«Красные скауты» конечно же все рассказали еще вчера — поделиться новостями хотелось сильно. Тем более такие дела творятся!

— Завтра должен приехать Гробовский из областного управления. Ему и поручат довести до конца дело с этими бандитами. Тот самый мордастый и его шайка. У них, я думаю, кроме лавок, ещё немало грехов на совести.

При упоминании Гробовского Аглая невольно улыбнулась, тепло, добро.

— Как у вас то дела? — спросил Иван Павлович, увидев эту улыбку на ее лице.

— Всё хорошо, Иван Павлович. Спасибо, что спросили. Он… он весь в своих делах, — она вздохнула. — Комиссия по борьбе с бандитизмом, продразвёрстка, какие-то особые поручения из центра… Видимся редко. Иногда неделями лишь записки через курьера оставляем. Но… — на её губах вновь появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, — … когда встречаемся, словно заново открываем друг друга.

— Это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — А ребенок как? Не болеет?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — постучала по столу Аглая. — Крепкий здоровьем. По ночам не беспокоит. Я… я даже начала вязать. Представляете?

Иван Павлович почувствовал, как на душе потеплело. Среди всех ужасов, интриг и смертей, такие вот моменты были тем самым якорем, который не давал сойти с ума.

— Это прекрасные новости, Аглая. Искренне рад за тебя. Если что-то будет нужно — любые консультации, любой врач… ты знаешь, где меня найти.

Она отставила фарфоровую чашку, посмотрела на доктора.

— Признаться, соскучилась по нашим беседам, Иван Павлович. Давно вас не видела. Вы теперь птица высокого полета.

Иван Павлович отмахнулся.

— Ну какая птица? Скажешь тоже!

Поговорили о текущем. И разговор неминуемо свернул на самое тревожное.

— А как у вас с «испанкой»? — спросил Иван Павлович, и его лицо стало серьёзным.

Аглая вздохнула, положив локти на стол.

— Плохо, Иван Павлович. Не эпидемия пока, но огонёк тлеет. В бараках за рекой несколько семей болеют. Троих детей уже похоронили на прошлой неделе. Лекарств не хватает, хинина — капли, сил — ещё меньше. Боюсь, как бы к осени не разошлось.

Иван Павлович слушал, хмурясь.

— Дело это нельзя пускать на самотёк, — сказал он. — Я помогу, как смогу. Задействую свои ресурсы. Постараюсь выбить дополнительный квоты на медикаменты, может, организовать высылку опытного эпидемиолога. Не обещаю чуда, но ты не одна бороться будешь.

— Спасибо.

Допили чай, Иван Павлович не стал задерживать Аглаю и распрощавшись с ней, вновь двинул на улицу.

День в Зарном был ясным и тихим, пахло свежескошенной травой и дымком из печных труб. Иван Павлович, превозмогая тупую боль в бедре и спине, неспешно прогуливался по пыльной улице, ведущей к околице. Врач в нём одобрял эту умеренную нагрузку — нужно было разрабатывать повреждённую ногу, не давать мышцам закостенеть. Мысли же были заняты тревожными сводками о «испанке».

Он уже дошёл до покосившегося забора, за которым начиналось колхозное поле, и собрался повернуть назад, как вдруг из-за угла крайней избы, метрах в двадцати впереди, показалась сначала широкая, тёмная голова, а затем и вся массивная, вздыбленная туша быка.

Животное было огромным, чёрно-пегим, с короткими, яростными глазами и широко расставленными, острыми рогами. Оно явно отбилось от стада или вырвалось из плохо запертого хлева.

Увидев одинокую фигуру на пустынной улице, бык на секунду замер, тяжело дыша, пар заклубился у его ноздрей в прохладном воздухе. Бык издал низкий, угрожающий рёв, брыкнул задней ногой и, опустив голову, ринулся вперёд.

«Не беги. Ни в коем случае не беги,» — пронеслось в голове врача, заглушая панику. Он знал это из книг, из рассказов — бегство запускает хищнический инстинкт.

Но как не бежать, когда на тебя несется зверь размером с машину?

У Ивана Павловича не было ни секунды на раздумье. Чистый, животный инстинкт выживания резко вбросил в кровь адреналин. Боль в ноге мгновенно отступила, уступив место леденящему, кристально ясному ужасу.

Доктор рванул в сторону — не к калитке, до которой было далеко, а к тому же забору, вжавшись в него.

Расчёт оказался верным. Бык пронёсся мимо, задев его плечо грузным, как бревно, боком. Удар выбил воздух, отбросил к забору. Доски хрустнули у Ивана Павловича за спиной. В глазах помутнело от боли.

Зверь, проскочив, тяжело затормозил, развернулся на скользкой земле, поднимая фонтан грязи.

По улице прокатилось протяжное недовольное мычание.

Времени не было. Иван Павлович, не давая себе опомниться, оттолкнулся от шаткого забора и, пригнувшись, бросился не прочь от быка, а за него, в сторону его крупа. Это был единственный мёртвый угол, куда рога не доставали бы его.

Он успел. Острая, обломанная часть рога просвистела в сантиметре от его виска, порвав пиджак на плече. Запах звериной шкуры, пота и ярости ударил в нос. Бык взревел от досады, пытаясь развернуться на месте, но его собственный вес и скользкий грунт работали против него. Он завяз, на миг потеряв равновесие.

Этого мига хватило. Иван Павлович, спотыкаясь, хватая ртом воздух, отполз к покосившемуся колодезному срубу в двух метрах. За него нельзя было спрятаться, но можно было использовать как препятствие.

Бык, вырвавшись из грязи, снова пошёл в атаку. Эти две секунды Иван Павлович использовал, чтобы броситься к ближайшему дому.

Он услышал за спиной тяжёлый топот, рёв, грохот — бык, не рассчитав, врезался в сруб колодца. Дерево треснуло. Но зверь не остановился.

Доктор допрыгнул до крыльца, ухватился за скобу двери. Заперто! Он обернулся. Бык, отряхнувшись, уже набирал скорость для нового броска. Расстояние таяло с пугающей быстротой. Времени забраться на крышу не было. Да и какая крыша с хромой ногой⁈

В этот миг сверху, с чердака соседнего дома, раздался оглушительный, двойной выстрел.

Пули ударили в землю прямо перед мордой быка, подняв фонтан грязи и щебня. Зверь, оглушённый грохотом так близко, инстинктивно шарахнулся в сторону, замотал головой.

На крыльце соседнего дома показался мужик в ватнике, с ещё дымящимся обрезом в руках.

— Эй, ты! К забору давай, сюда! — заорал он хриплым голосом.

Иван Павлович, не раздумывая, спрыгнул с крыльца и, пригнувшись, побежал к указанному забору — это был уже капитальный, бревенчатый заплот. Мужик спустился, распахнул калитку.

— Быстрей!

Доктор влетел внутрь двора. Калитка захлопнулась как раз в тот момент, когда бык, опомнившись, с рёвом бросился к ней. Массивные брёвна выдержали удар, но затрещали. Зверь отступил, фыркая, и начал бить копытом о землю, но азарт погони, казалось, уже прошёл.

Иван Павлович прислонился к стене сарая, дрожа всем телом. Дыхание рвалось из груди спазмами. Рука, державшая трость, тряслась так, что костяшки пальцев побелели. Вот так погулял!

— Спасибо, — только и смог выдохнуть Иван Павлович, глядя на своего спасителя.

— Да ладно, не за что, — мужик прислонил обрез к стене и вытер лоб. — Это ж Батыр, у соседа Гаврилы. Второй день как с привязи сорвался, всех по дворам гоняет. Думали, уже поймали… — хозяин задумался, — Да точно поймали, сам же видел. А тут опять отвязался. Ну вот как так? Гавриле всыпать надо, чтобы знал где держать скотину свою. Скотина дурная у него и сам он дурной!

Мужик подслеповато пригляделся к Ивану Павловичу — видно не признал его.

— Вы, барин, не здешний? Чуть вас не прикончило.

Иван Павлович кивнул, медленно сползая по стене на засыпанную опилками землю. Адреналин отступал, и на его место приходила тошнотворная слабость и осознание того, как близко он был к тому, чтобы быть размазанным по грязной зареченской улице.

— Не здешний, — тихо подтвердил он. — Просто… гулял.