Земский докторъ. Том 9. Падение

Глава 16

Спросив разрешения, Ольга Яковлевна принесла из приемной пачку папирос «Октябрина» с изображением разбитной курящей крестьянки в ярком цветастом платке. Гробовский галантно чиркнул спичкой… Иван Палыч закашлялся.

— Лицо бритое, узкое… мне почему-то показалось — немного странное… — выпустив убойной силы дым, продолжила секретарша.

— А шрам? Шрама вы не заметили? — доктор привстал со стула. — Вот тут вот, над левой бровью. Такой тоненький, белесый… ниточкой…

— Нет, шрама не было, — секретарша повела плечами.

— Ольга Яковлевна! — вновь перехватил инициативу Гробовский. — Вы сказали — странное лицо?

— Ну, такое… матовое, что ли… словно бы неживое.

— Неживое… хм… А одет? Одет во что был?

Секретарша стряхнула пепел:

— Да обычно одет. Толстовка, летние брюки… туфли дешевые, парусиновые, светлая кепочка.

— Парусиновые туфли? — распахнув пошире окно, резко обернулся Гладилин. — Кепочка? Да я ж, похоже, с этим товарищем на лестнице столкнулся! Еще показалось, он так быстро прошмыгнул. И больше никого в коридоре не было!

— А он в приемной вас спрашивал! — встав со стола, Ольга Яковлевна подошла к окну. — Я сказал — вы нескоро будете, а он… Он вдруг на папиросы мои посмотрел. Ну, на «Октябрину». Улыбнулся так, сказал, мол, в ларек, на углу, «Комсомолку» завезли… Ну, такие, знаете, крепкие папиросочки, второй класс. Одиннадцать копеек пачка. Я их больше люблю… Да всегда их и курила, но вот пока не завозили…

— И вы побежали к ларьку? — усмехнулся Гробовский.

— Ну да, побежала… Но, кабинет закрыла на ключ.

Алексей Николаевич развел руками:

— Ну, знаете, для некоторых людей замки — не преграда! Так папиросы-то купили? Ну, эту, вашу «Комсомолку».

— Так нет! Ларек закрыт оказался.

— Ольга Яковлевна, — все же не отставал чекист. — А вы этого человека раньше в приемной не видели?

— Да черт его знает, — затянувшись, секретарша развела руками. — Тут с утра до вечера столько народу толпится… Может, и заходил.

— А вы все время курите?

— Ну… почти… когда печатаю. С войны еще пристрастилась… Но, я всегда открываю окно!

Задумчиво кивнув, Гробовский глянул на председателя:

— Теперь к тебе вопрос Сергей Сергеич! Кто знал, что ты на партхозактиве будешь?

— Да кто угодно! — Гладилин пожал плечами. — Не тайна ведь. Да вон, в приемной и график висит.

Остатки дня Иван Павлович провел в лаборатории на Моторном заводе. Показывал, контролировал, учил… даже устроил нечто вроде коллоквиума. В санаторий вернулся поздно, часов в десять вечера. Анна Лвовна еще не спала, ждала, читала в постели какую-то книгу…

— Чехов… «Вишневый сад»? — поцеловав жену, улыбнулся доктор. — Чего это тебя на пьесы потянуло?

— Ребята в лагере ставят, — Аннушка отложила книгу и сладко потянулась. — Сейчас чаю соображу…

— Лежи-лежи, я сам… Там Андрей сегодня дежурит. Что-нибудь попрошу… Так, говоришь, наши красные скауты решили-таки ударить по Чехову? По Антону… нашему, так сказать, Павловичу?

— Ну, а что? «Вишневый сад» — постановка классическая, — Анна Львовна все же поднялась на ноги, накинув на плечи синий санаторный халат. — Завтра у ребят генеральная. Вот меня Анюта и попросила посмотреть… Вань… Знаешь что? А давай вместе пойдем! Тем более — суббота завтра. Тебе ведь по рабочим-то дням никакого отдыха.

Днем в больницу к Ивану Павловичу заглянул Гробовский. Друзья снова вышли во двор, под липу. Усталый и не выспавшийся, Алексей Николаевич выглядел как-то не очень. Бледное лицо, морщины, под глазами — мешки, как у недоброй памяти покойного Свешникова.

— Как Николай? — первое, что спросил доктор. — На перевязку ходит?

— Ходит, куда он денется? — хмыкнув, чекист вытащил из портсигара папироску и закурил.

— Опять много куришь? — нахмурился Иван Павлович. — Говоришь тебе, говоришь…

— Ну, это хорошие — «Цыганка Аза», — Гробовский улыбнулся и выпустил дым. — Некрепкие… Не то, что «Комсомолка» Ольги Яковлевны!

— Ох, уж про Ольгу-то Яковлевну мне не говори! Такое впечатление, она и родилась с папироской.

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что его начинает раздражать все это повсеместное курение. Курили в эту эпоху почти все, курили много и практически везде. Мужчины, женщины, подростки… На работе, дома, в кабинете, на улице, у станков… даже в госпиталях дымили, как паровозные трубы! Пора, пора было начинать с этим самую бескомпромиссную борьбу.

— Да, Веретенникова забрали, — стряхнув пепел, промолвил чекист. — Явились четверо мордоворотов из Москвы, показали мандат. Все, как полагается, за подписью Дзержинского… Старший — помощник Блюмкина… Аж целый зам! И причем тут Блюмкин? У него же — Иностранный отдел… Ладно, доберусь до Москвы, поговорю с Ивановым… Ты-то как, Иван Палыч? Не заскучал еще по Москве?

Доктор передернул плечом:

— Да уж… тут заскучаешь! Увезли, значит, Веретенникова…

— Увезли… На машине приехали. Знаешь, большой такой «Руссо-Балт» с закрытым салоном, навроде твоей «Минервы».

— Ишь ты! — покачал головой Иван Павлович. — Машину отправили. Не пожалели бензин… Видать, и впрямь, Веретенников этот — важная шишка…

— Скорее, что-то накопали еще… — Гробовский вдруг улыбнулся. — Одно хорошо, Егоза явилась с докладом!

— А! Которой ты Варасюка поручил охмурять! — рассмеялся доктор. — Ну и как?

Чекист выбросил папироску и хмыкнул:

— Много чего интересного рассказала. Заслушаешься!

— Ну-ну-ну?

Лизанька Игозина (агентурный псевдоним — Егоза) при всех своих прочих несомненных достоинствах, была еще и девушкой умной. А потому не стала откровенно тянуть клиента в постель. Сначала нужно было заманить! Тем более, что Варасюк осторожничал, опасаясь за свой имидж примерного семьянина. И все время держал при себе портфель дивной желтой кожи.

К себе в гостинцу он Лизу не звал, а просто предложил подняться «в номера» здесь же, в ресторане. Тут уж Егозе пришлось сыграть приличную девушку:

— Что вы, что вы, Александр! Как так можно? Меня же здесь знают! Лучше бы какое иное место… Ах, Александр…

— Просто — Саша…

— Ах, Саша, вы мне так нравитесь… Вы такой… такой щедрый мужчина, такой…

— Так в чем же дело, душа моя?

Протянув руку под стол, Варасюк страстно погладил барышню по коленке.

— Ах, Саша… Я от вас просто млею!

— А я — от тебя!

— Я бы пригласила вас домой… Но, знаете, соседи по квартире… Слухи пойдут.

— Нет, нет, коммуналка абсолютно исключена! Неужели же во всем городе нет… гм-гм… какого-нибудь приватного места?

— Раньше… а-ах… — Лизанька томно прищурилась. — Был раньше такой отель, «Савой»… Ныне — гостиницу именин Коминтерна. Я там знала все укромные местечки… знаю… Пробралась бы… Никто б и не увидел… Ах, Александр! Саша… А завтра вечером я уезжаю. На гастроли, в Петроград. С театром… Я же актриса, знаете…

Варасюк задумался. Он как раз и поселился в бывшем отеля «Савой»… в номере люкс гостиницы имени Коминтерна. И если эта актрисуля знает там все ходы-выходы…

— Что же, милая Лиз! «Савой», так «Савой». Только… Вы проберитесь тайно! Это ведь так романтично, да?

— О да, да! Не сомневайтесь, проберусь… Никто ничего… Скажите только номер…

— Триста двенадцатый «люкс»…

Парочка поехала на извозчике, правда, Егоза сошла, не доезжая гостиницы. Войдя в отель со служебного входа, ушлая барышня что-то шепнула портье… Тот, не удивляясь, кивнул, проводил по коридору…

— Мурр-мурр, — Лизанька поскреблась в дверь люкса. — Это я!

Варасюк встретил ее в махровом отельном халате с драконами. На маленьком столике в серебряном ведерке уже охлаждалось шампанское. Дрожащее пламя свечей отражалось в высоких хрустальных бокалах. На большом блюде лежал виноград, сыр со слезой, розовые ломтики тонко нарезанной ветчины…

— Романтика! — бросаясь Александру Енакиевичу на шею, ахнула Лизанька. — Ах, Саша! Какой же вы славный кавалер! Вот, ей Богу, славный!

И вот туту уже Егоза проявила истинные чудеса страсти. Да и товарищ Варасюк, надо отдать должное старался от души, едва не разорвав барышне чулки… Полетело в угол платье…

— Спокойней, спокойней… Ах, какой же вы страстный, Саша! Какой…

В номере нашелся халатик и для Егозы. Утолив первую страсть, оба уселись за столиком на софу. Подняли бокалы за знакомство…

— Ой… — Лизанька облилась… так… случайно… — Надо бы полотенце!

— Сиди, сиди… Принесу.

Пока кавалер ходил в ванную, барышня вытащила из сумочки… нет-нет, пока еще не барбитал — фляжку с чистым медицинским спиртом!

Плеснула в бокал, сунула в рот виноградинку…

— Ну, вот тебе полотенце!

— Мерси-с… Ну, еще разок за встречу?

Звякнули бокалы…

— Гм… — передернул плечами Варасюк. — Что-то шампанское водкой пахнет!

— Правда? Верно, это такой сорт… Да и водка — плохо, что ли?

— Эх, выпил бы я тобой и водки! Да завтра встреча важная…

— Да Бог с ней, со встречей… Поцелуй же меня! Ах…

И снова баталия в постели…

А потом…

— Ты говоришь, встреча? А в котором часу? Мы с тобой могли бы… Ой! Ничего, что на ты?

— Прекрасно! Ах, какая ж ты…

— И долго у тебя встреча? И глее? Просто, если б я там, рядом, ждала б… ну — до поезда… Ах, Саша! Ты такой милый! Выпьем же еще… А обо мне ты не беспокойся! Я завтра утречком так же незаметно уйду.

— Прям, и не поцелуешь?

— Ах…

Наконец, пришел черед и для барбитала. Немного — в меру. Чтобы клиент просто проспал до утра…

Александр Енакиевич и сам не заметил, как голова его вдруг сделалась тяжелой, веки смежились… Вскоре раздался храп.

Немного выждав, Егоза бросилась к портфелю…

— Печать он все же хранил в гостиничном сейфе, — вытянув ноги, пояснил Гробовский. — Как и некий документ… Который приготовил для будущей встречи. Нет, ни то, ни другое никто выкрадывать не собирался! Скандал и шумиха нам пока не нужны. Так что печать — в сейфе, а документ — вот…

С хитрой улыбкой, Алексей Николаевич вытащил из кармана небольшой блокнотик в голубеньком переплете с серебристыми розочками. В такие блокнотики провинциальные барышни обычно переписывали друг у друга амурные стихи.

— Вот, читай… Все точно переписала, слово в слово. Ну, а как еще-то? Фотокамеру, даже самую маленькую, в женскую сумочку не спрячешь.

Иван Палыч с любопытством всмотрелся…

— Сверху, на бланке — «Совет народных комиссаров РСФСР», — было написано карандашом старательным девичьим почерком. — Ниже: Народный комиссариат просвещения. Музейный отдел…

Ну и далее, собственно, шло остальное содержание документа:

— «На основании экспертизы, проведенной под руководством главного специалиста музейного отдела тов. Варасюка А. Е., произведение религиозной живописи „Икона Святого Николая Чудотворца“ (инв. номер 2341) культурно-исторической ценности не представляет и, согласно декрету Совнаркома № 234/18 от 5 февраля 1918 года „Об исторических ценностях“ разрешена к вывозу за пределы Советской Республики. Разрешение выписано на имя… (тут пусто). Ниже — круглая гербовая печать и подписи: Варасюк. Луначарский».

— Ну, что скажешь?

— Молодец, Лизанька! — улыбнулся доктор.

— Ну, ясно дело — молодец! У нее и кроме хипеса талантов хватает, — Гробовский потер руки. — И место, и время встречи мы тоже знаем. В семь часов вечера в сквере у рабочего клуба Моторного завода «Левенцовъ». Бывший синематограф «Люмьер».

В школе, на генеральную репетицию «Вишневого сада», собрались все участник спектакля во главе с режиссером — Анютой Прониной. Ну, и приглашенные гости — Анна Львовна с Иваном Палычем.

Репетиция проходила во дворе, на импровизированной сцене, помнившей еще времена недоброй памяти афериста Рябинина. Прямо во двор были вытащены скамейки и стулья.

За сценой уже прикинули декорации — большую, нарисованная гуашью, картина, изображавшую поле со старой покосившеюся часовенкой и телеграфными столбами, колодец и дорогу, по всей видимости, ведущую в усадьбу Гаева.

— А хорошо нарисовано! — прошептала на ухо Анна Львона. Они с супругом как раз уселись на скамеечку, в тени. — Интересно, кто у них художник? Говорят, Юра… Если так — ему прямая дорога во ВХУТЕМАС! Я там поговорю, если будет нужно…

— Так! Артисты — на сцену, — громко распорядилась Анюта.

В глухой черной юбке и блузе, с красной сатиновой косынкой на голове, девушка выглядела на редкость деловито и вполне по-взрослому. Сразу было видно, кто здесь режиссер!

— Итак, начинаем со второй сцены… — продолжала Анюта, выгнув артистов на подиум. — Так певцы… так… Шарлотта! Вперед!

— Ужасно поют эти люди…

Шарлотту играла совсем юная пятиклассница, кажется, ее звали Варя. Играла хорошо:

— Фу! Как шакалы.

Анна Львовна снова повернулась к мужу, зашептала:

— А вон и Яша с Дуняшей! Яша — Гриша Зотов… А Дуняша кто же? Не знаю… А вот Василий с гитарой — Епиходов! Ну да. А Миша Селиверстов у них Гаева играет… А Лопахина — пока не знаю, кто…

Между тем, на сцене Дуняша повернулась к Зотову-Яше:

— Все-таки, какое счастье побывать за границей!

— Да, конечно. Не могу с вами не согласиться.

Зевнув, Гришка вытащи папиросу, чиркнул спичкой и… закурил!

— Это… Это еще что такое⁈ — возмущенно закричала Анютка. — Зотов! Кто тебе разрешил тут курить? Что, совсем обалдел, что ли?

Гришка все же затушил папироску и неожиданно ухмыльнулся:

— Так это по пьесе так! Вот, написано же в ремарках — «зевает, а потом закуривает сигару»!

— Сигару! А не папиросину!

— А где я тебе сигару возьму? Что я, буржуй, что ли?

— Так это ж театр, Зотов! — взмахнула руками Анюта. — Мог бы просто изобразить, что куришь. А если б ты Отелло играл, что — по-настоящему б задушил Дездемону? Ох… горе мое! Ладно, поехали дальше… Епиходов! Вася! Хватит уже гитару терзать, говори реплики.

— Понятное дело, — опомнился Василий. За границей все давно уж в полной комплекции…

— Само собой, — Яша-Зотов подбоченился.

— Я развитой человек, — продолжал Епиходов-Василий. — Читаю разные книги…

— Замечательные! — подсказала Анютка. — Замечательные книги.

— Ах да… Читаю разные замечательные книги, но, никак не могу понять направления… Тем не менее, я всегда ношу при себе револьвер. Вот он…

Парника изобразил, как будто достает оружие.

— Уфф! — с облегчением вздохнула Пронина. — Хоть этот настоящий наган не приволок. Не нашел наверное…

— Прочему не нашел? У отца есть. Если надо, спрошу, принесу на премьеру…

Анютка всплеснула руками:

— Не надо! Не надо, Васенька. Ты и так у нас сегодня молодец… Правда, не совсем!

Хмыкнув, девушка подбоченилась:

— Вот, кто такой у Чехова Епиходов? Конторщик, обиженный судьбой! Человек неудачливый, неловкий… Он и на сцене так же вести себя должен! Помните, в первом действии — входит Епиходов с букетом… роняет букет! Не, не Васенька — гитару ронять не надо, она школьная… Еще раз напомню. Епиходов — неудачливый, неловкий человек, хоть и с претензиями. Это и по лицу должно быть видно! А ты, Вася? У тебя лицо вообще без эмоций! Бесстрастное какое-то… матовое, неживое…

Матовое неживое лицо! — Иван Палыч вздрогнул. Где-то он это уже слышал…

— Так это грим, — оправдывался Василий. — Ну, грима лишку переложили…

Грим…

А если и вправду — грим? Просто скрыть шрам… Да запросто!

— Ванью… ты о чем думаешь-то? — Анна Львовна толкнула мужа локтем. — Пьеса такая интересная! И ребята как играют! А ты все в облаках где-то…

Доктор едва высидел до конца. Правда, торопиться-то было некуда — Гробовский еще не вернулся со службы. Однако, не худо бы было его предупредить… поделится всеми своим догадками!

— Милая, я по делам, на стацию… Тебе газет купить?

На полпути к станции, Иван Павлович встретил телеграфиста Викентия на старом велосипеде. Заметив машину, телеграфист замахал рукой:

— Стойте, стойте! Иван Павлович, а я ведь к вам. Телеграмма вам. Международная, срочная… Извольте в журнальчике расписаться… вот здесь… да-да, карандашиком…

Срочная международная телеграмма!

Доктор сразу же догадался — от кого…

Париж. Бульвар Гренель, 79, особняк д, Эстре. Анастасия Романова.

Знакомый адрес посольства…

Россия, Зареченск, Зарное. Д-р Петров.

Далее — текст:

«Он жив. Смерть не доказана. На кладбище Монпарнас захоронен другой».