Патриот. Смута. Том 9

Глава 14

Когда в прошлой жизни я подходил к вечному огню, к памятнику какому, поставленному, чтобы отдать дань уважения предкам, сражавшимся в Великой Отечественной Войне, всегда меня трепет охватывал. С самого детства, когда еще отец, что у Доватора служил в Воронеж со мной пару раз ездил. Там… Памятников тогда еще не было, а вот места боев были. Своими глазами и руины, и искореженные остовы домов и пожженные избы видел. Видано ли где Дон и Воронеж, а где государственная граница. Как далеко враг тогда зашел.

И говорил он мне, малому, несмышленому, чтобы стоял я и думал. Сам рядом замирал с суровым лицом. Чувствовал, что вот здесь кровь русская проливалась. Советская. Не просто так, а чтобы врага лютого с земли убрать.

Тогда много чего еще не восстановили. Времени мало прошло, земля не скрыла всех ужасов. Все видно было. И глаза людей, что через войну прошли — тоже видно.

Ну а ближе к старости — памятники уже стояли. Для потомков возведенные монументы и вечный огонь. Когда сам служил, особо некогда было. А на пенсии, бывало. Подойдешь, смотришь и душа полнится чем-то нетленным. Чувство это — и грусть, и радость, и счастье, и боль. Все в одном флаконе. Возвышенное и великое по-настоящему. На огонь, на камни взираешь и чувствуешь что-то вечное. Как будто предки сами твоего плеча касаются. Смотришь и думаешь. Достоин ли я их. Сделал ли что-то сопоставимое.

Мне-то за дела мои памятник не положен. Работа такая была, за которую только в личном деле под грифом секретно строки добавляют. Орденов и медалей особо то не нажил. Опять же. Не положено.

Служба не простая, необычная.

Служение стране там, где нужно и должно так, чтобы задача выполнена была, а кто сделал — особо и не ясно было.

Но сейчас не об этом, не обо мне речь. Хотя и вспомнилось, нахлынуло. Холм, что копыта коня под себя подминали, пробудил воспоминания из прошлой жизни. Такой же он был, значимый. Словно Мамаев Курган, словно плацдарм Чижовский, крепость Брестская или поле Прохоровское. Смотришь — трава растет, и вроде бы нет ни доспехов ни шлемов ржавых. Костей и черепов тоже нет и вроде битвы то и не было.

Да только понимаешь — была.

Железо дорого, все подчистую забрали. Может остались какие-то наконечники стрел да пули. Но они уже глубоко ушли. Памятника нет, только крест один большой, покосившийся, всеми ветрами овеянный, дождями омытый. Могилы здесь братские, и он над ними стоит в знак памяти.

Но, от земли этой сила идет невиданная, неведомая. Чувствуется, что здесь великая мощь одна на другую нашла. Степная татарская лихость на русскую стойкость. Сошлись в порыве и злости столько было, столько крови, что на сотни лет запомнит земля.

Взлетели мы на самый верх.

Посмотрел я окрест.

Войско мое колоннами шло мимо. Старались строй держать ратники. Доспехи, наконечники копий, аркебузы блестели в лучах идущего к зениту солнца. Мощь юга Руси проснулась и к Москве шла. Смуту ломать. Окрест — место как место. Только остатки укрепленных валов видны, перекопанные. Но время уже их прилично так сравняло, травой затянуло. А вон у речушки деревня небольшая, вон еще одна чуть поодаль стоит. Люди живут, поля возделывают, хлеб, репа, гречка.

Все почему? Да потому что отстояли предки. Смогли.

— Слава русскому оружию! — Выкрикнул я. — Труби в рог, Богдан. На Москву идем. Смуте конец ставить!

Загудел рог. Ему ответили из боевой колонны один, второй, третий.

С почетом это место воины проходили. Память еще свежа была о победе этой. Хорошо, пускай чувствуют связь поколений, пускай ощущают, что предки за спинами их стоят.

Я спрыгнул. Преклонил колено, коснулся земли. Ладонью по траве провел.

— Благословите предки. — Проговорил губами одними. — Иду я Земский Собор собирать. Не для власти своей, не корысти ради. А чтобы земля наша сильная была. Чтобы власть над ней достойный царь нес. Чтобы Смута кончилась и золотой век вслед за ней начался.

Поднялся, перекрестился. Такими темпами я из человека советского, в бога не верующего, вполне православным стану. Улыбнулся мысли этой, взлетел в седло. Махнул рукой.

— Едем!

Отряд мой двинулся с холма. Влился в массу идущей на север конницы.

Смотрел я на бойцов и казалось, что силы у них прибавилось.

Прошли мы Молоди, речушку пересекли. Вестовые докладывали, что деревенек все больше впереди, народ хоть и пуганный, но не такой, как в Поле. Когда за десять верст ни домишки, а если и есть либо покинутый, либо сожженный. Тут крестьянство более-менее голову поднимало. Да, тяжело им было, работа от зари до зари. То одни набегут, то другие. Но все же близ Москвы поспокойнее как-то жилось.

Да и лето — самое время работы. Хлеба поднимаются. Скот какой еще есть, пасти надо.

Шли мы мимо таких поселений и жители, хоть и со страхом, все же поглядывали на нас, крестились, кланялись. Видели они знамя, что Пантелей нес, и лица их светом каким-то озарялись. Вестовые докладывали, что ночью еще и поутру какие-то ратные люди к Москве мчались, страху наделали. Но без разбоя и грабежа обошлось.

Пока ехали, я прикидывал.

Вроде как от Кремля до Филей, что в известное мне время станция метро, вроде как сразу за третьим транспортным кольцом — выходит километров до десяти. То есть пешком часа три, а то и меньше. Река Москва вроде там, ну и видимо вблизи нее поселок, вотчина Мстиславских. Припомнил, что вроде Поклонная гора там. Музей в мое время. Бывал я там на старости лет.

Считай центр Москвы.

А сейчас, получается, даже предместьем назвать сложно.

Вестовой примчался встревоженный, доложил что впереди река Пахра. Тут уже, судя по данным разведки, никто нам не препятствовал, хотя водная преграда была не малой. Селение Подол, что расположилось по две стороны реки, небольшое и не малое. Только вот…

— Господарь. Посекли людей, да сожгли переправу.

— Салтыков. — Процедил я сквозь зубы.

Хотел он посошную рать да пушки там у Лопасни побить и взорвать, не получилось. Ну и тут злость свою выместил. Ну и усложнил переправу, что есть то есть. В бронях без брода и парома не так просто коннице будет переходить.

Принял я информацию от вестового, колонны маршевые повел дальше.

Дымы вверх поднимались, но торопиться, чтобы людям помочь уже было поздно. Все уже случилось. Посекли их отступающие, бегущие, сожгли переправу. Нам то помеха малая, сможем, перейдем. Ну может на пол дня задержимся, а вот людям, здесь живущим — разорение.

Подошли ближе. Вроде бы домов — дворов с пятьдесят было. Крупное селение. Не город конечно, но и не хутор. Избы дымят, люди мои из дозоров тушением занимаются. Все же переправляться нам надо, значит как-то здесь стоять и обустраивать.

Подъехал вестовой, привстал в стременах, поклонился. Лицо суровое, напряженное.

— Говорят, утром налетели, как смерч. Пожгли, посекли. — Он вздохнул. — На ту сторону ушли к Москве.

— В живых есть кто?

— Да, разбежались многие. Вот, насилу нашли, возвращаем.

Я со своими людьми двинулся в поселение. Отряды разослал броды искать и переправу. Готовиться. Оставаться здесь надолго никакого смысла не было, но возможно придется ночевать, а это непредвиденные обстоятельства, которых хотелось бы избежать. А значит — искать.

Посреди пепелища несколько десятков изможденных, утомленных, чумазых людей разгребало завалы. Пытались спасти то, что осталось, хоть какое-то добро. На окраине несколько мужиков копали землю. Еще несколько стаскивали тела. Народу работающего на удивление было много. Больше сотни, пожалуй. Если считать и женщин, и детей, тоже участвующих в процессе.

Радовало меня во всем этом отвратительном пейзаже, очень характерном для Смуты то, что хоть и лишили этих людей крова, поля их остались целыми.

Слышался женский плач.

Запах гари бил в ноздри.

Я осмотрелся. Ничего приятного не может быть в гражданской войне. От нее только мирное население и страдает. Вот пронесся небольшой по меркам отряд. Сколько? Сотня, две? А от деревеньки крупной, довольно богатой, судя по всему, расположенной на хорошем, важном месте, переправе не осталось ни черта. Только люди, лишившиеся всего, злые и обессиленные.

Посмотрев на все это, я распорядился накормить.

Да, у нас самих запасы были невелики, но поделиться хоть чем-то с этими несчастными нужно было.

И тут на противоположном берегу приметил сам движение. Небольшой отряд. Человека три оружных, мчались к реке.

— Знакомые лица. — Проворчал Богдан. — По-моему из наших из казаков Чершенского.

Точно, я же к Филям посылал десяток. Видимо это его часть.

Моя разведка была уж на той стороне реки. Видно было, что встретились, обменялись фразами. Боя не было. Свои.

Прошло полчаса.

Местные помогли нам с бродом. Показали, где можно переправиться. Да, не так быстро как хотелось бы. Будь цел паром и лодки, управились бы быстрее. Тяжелую конницу по крайней мере им как-то перевезли бы. А так — пришлось потрудиться, наладить переправу. Но мы Оку перешли, а здесь то помельче было.

Изрядно мокрый в первых рядах авангарда я и мои телохранители переправились на северный берег Пахры.

Нависал над нами высокий берег, прямо мыс какой-то. Наш проводник пояснил, что раньше дорога здесь была. И действительно виделись признаки старого, поросшего травой тракта. Ну а как Подол построился, там попроще стало людей переправлять, а броды старые то и забыли как-то. Не использовали, а сейчас вот и пригодились.

Да, заложили мы крюк километра в полтора, на мой взгляд, зато переправа выдалась более простая, чем могла бы быть близ того пепелища.

Предстали предо мной дозорные, еще до битвы под Серпуховом и при Лопасне высланные вперед. В надежде догнать, найти Лыкова Оболенского.

— Ну что? — Смотрел я на них. — Где остальные?

— Господарь. — Вперед выдвинулся крепкий средних лет казак в потертом кафтане и шапке набекрень. — Сторожим. Хвилки эти, сторожим.

Отлично. Фили, Хвили видимо вопрос говора местного.

— Что там, говори. — Мне не терпелось разобраться.

— Господарь. — Казак напрягся, собрался, начал доклад. — Мы до этих Хвилок самых не дошли. Это же вотчина Мстиславских. Тут людей окружных встретить можно. Мы и затаились. Смоленский тракт там, крупная дорога. Но наблюдать можно. Гора там. Хотя там и дозоры бывают, но мы заезжали пару раз, глядели. Даже двоих к самому поселку послали так, посмотреть. В сумерках. Народу много окрест, даже для Смуты много ездит. А нас мало, мы же неприметно хотели, как ты велел. Мы… — Он кашлянул неуверенно. — Хоронились мы. Менялись. Часть сюда наезжала, чтобы тебя не пропустить. Досюда то дорога одна. С войском то ты сюда точно пришел бы, господарь. А вот дальше. — Он махнул в одном направлении. — Туда, это на Москву. А к Хвилкам этим. — Он указал в ином направлении, более западном.

Перевел дух, продолжил.

— Вот, мы, стало быть, менялись и смотрели, как ты велел. А тут такое началось. Гонцы носятся, туда-сюда…

— Что за гонцы?

Казак побледнел.

— Не серчай, господарь, мы же как ты велел, тише воды, ниже травы.

— Языка не взяли? Пленного?

— Так, хотели, но порешили, что Хвили эти… — Он кашлянул опять, глаза опустил. — Важнее.

Так, тракт Смоленский, посыльных много, последние дни забегали. Понятно. Да сидят тут мои молодцы не то чтобы долго, чтобы общую картину видеть.

— Ну а самое поместье, что там?

— Да, поместье как поместье. От тракта может верста, не больше. Считай прямо на дороге то и стоит. Богатая вотчина. Домов тридцать, может даже… — Он задумался. — Как бишь там. Пять десятков, может даже столько. Мы то это, господарь, грамоте и счету не очень. Много. Народу много. Ну и. — Казак улыбнулся криво. — Вотчина там, терем, забором обнесенный, чуть на взгорке подле леса.

— А Оболенского, этого Лыкова, кого преследовали, видели.

Он вздохнул тяжело, пожал плечами.

— Богатых бояр то там каких-то да. Видали. Когда наши двое под стены ходили, слыхали что там шум-гам, сабантуй, пир горой. Кони есть, мужи окружные есть, а вот… — Он опять бледнеть начал. — Сам этот боярин, за которым гнались то мы, там или нет. Не ведаем. Не обманем тебя, господарь. Не гневись, не знаем точно.

Логично. Если они на пол дня отставали, как понять, прибыл он или нет. Лезть малым отрядом в укрепленный острог, где несколько человек тоже оружные, а может и несколько десятков. Дело опасное. Да и задачу то я иную ставил.

— Сколько их там? Оружных?

— Мы думаем десятка два. — Он кашлянул. — В доспехах человек пять. Ну и челядь.

— Двор, острог большой?

— Да… Ну если тот острожек, что у Жука был. То этот раза в три больше и богаче конечно. Больше, как терем воеводы, частоколом обнесенный. Так как-то.

— Люди к ним приезжали, уезжали?

— Да. Тут мы следили. Во все глаза. Девок никаких за время наше не уезжало. Если только скрытно, господарь. Несколько телег было. Но больше на те, что за снедью едут, похоже. Две в Москву ушло. А приезжать да. Их же поначалу с десяток было. Мы даже думали… — Он опять кашлянул. — Думали налететь, взять. Но пока решали к ним отряд еще пришел из Москвы. И мы тогда уже только смотрели. Окрест лазали, следили.

— Молодцы, благодарю за службу.

Казак вытянулся, выпалил.

— Рады стараться, господарь.

Пока говорили, отряды мои переправились. Сформировали походные колонны.

Я потребовал от казака и двух его спутников подробно нарисовать, описать, как там вся эта вотчина устроена. Тот с горем пополам изобразил на песке прибрежном веткой. Выходило в целом вполне обычно.

Река Москва, от нее на запад по берегу лесной массив. На берегу, на небольшом возвышении, поместье крупное, обнесенное частоколом. Там терем и несколько хозяйственных построек. Чуть ниже от реки и мимо леса улица единственная и дворов несколько десятков по обе стороны. На юг — поля до тракта, что на Смоленск ведет. Ну а за ним почти сразу поросшая лесом гора. За горой, ближе к нам, небольшая речушка.

Там-то лагерем и притаился мой дальний дозор. Десяток казаков, что уже несколько дней окрест этих Филей — Хвилей лазали.

Все вроде ясно.

Настораживало только меня. Да не одно.

Первое. Солнце в зените. Идти нам туда, судя по словам казака долго. К ночи только выйдем. Переправа несколько испортила нам планы, но не беда. В ночи тоже не плохо, может быть даже лучше. Хотя, о приближении то нашем скорее всего известия полетят. Хотя…

Я почесал голову.

— Скажи, казак, а те изверги, что Подол пожгли, куда пошли?

— Так это… — Разведчик и теперь проводник, должны вывести нас скорой дорогой к Хвилям кашлянул. — К Москве.

Я кивнул. Значит. Все силы будут туда стягиваться. Думают, мы туда двинем, а про эту деревеньку и Мстиславского кто знать может? Только он сам и Лыков-Оболенский. Только вот не ведает этот боярин, как я с Романовым, родственником его поговорил. То ли сговорились мы, то ли нет.

Второй момент, который меня прямо напрягал. Не решатся ли заговорщики девушку, что я спасти пытаюсь, прирезать. В известной мне истории что-то такое видимо и случилось. Упоминаний о Феодосии же нет. А значит смерть ее и жизнь Смута своими жерновами размолола и стерла с полотна исторического. Аккуратно действовать надо. Резко, дерзко, но так, чтобы шансов и возможностей девчонке навредить не было.

Что еще?

Могли ее вывезти? А спокойно ли нынче в Москве? Если уж везти — то на запад, к идущему оттуда Жолкевскому. Как некую дань, подтверждение серьезности намерений. Девка то, если и вправду Рюриковна и документы и свидетели имеются, что конечно очень странно само по себе, но все же. Если все это есть, то брак с Владиславом или стариком Жигмонтом будет интересным ходом. Ее же и перекрестить в католички можно.

Мотнул я головой.

Ох и натерпелась девчонка бед. Столько по монастырям жила, а тут какие-то люди ее по всему свету белому возят. Убегают от меня. В догонялки и прятки играют. Но, кому сейчас легко. В мутное время.

— По коням!

Созрел у меня план и уйдя в авангард своих маршевых колонн повел я воинство свое лучшее отборное на Фили.

Надеюсь враг решит что я, перейдя последнюю водную преграду, рвану к Москве. Пахра эта оказалась последняя крупная водная преграда на пути к столице. Дальше только река Москва, что отделяла Кремль. Но, нам нужно в вотчину Мстиславских, а это чуть западнее и к моему счастью — по эту сторону водного рубежа.

Там все начиналось и там я хочу получить ответы на многие и многие вопросы.

Маршевые колонны конницы шли на север. Солнце освещало нас, а знамя Ивана Великого развивалось над авангардом.