Патриот. Смута. Том 9

Глава 4

Битва выиграна, теперь время пожинать ее плоды.

Все это поверженное воинство, как ни странно это звучит, мне сейчас предстоит интегрировать в свое. Знавала ли такое история? Чтобы после победы большая часть поверженных переходила под знамена победителей. Риск большой. Эти люди нестойкие, не очень понимают, за что и за кого вообще сражаются, к чему все это.

Кто-то из них до сих пор поддерживает в душе царя Шуйского. Насколько? Сложно сказать, но все же этот человек, для них, сидит в Москве на троне.

Вряд ли многие даже догадываются о заговоре и грядущем в ближайшие дни перевороте.

Ко мне ото всех приезжали гонцы. Докладывали о ситуации. Кто-то в общих чертах, кто-то подробно. Я раздавал указания.

Чем дальше все это шло, тем больше я понимал, что через пару часов, когда время к ужину двинется, а может прямо сейчас, ведь уже обед, нужно собрать весь этот генералитет у себя и отпраздновать победу, а также говорить и знакомиться с новыми, влившимися ко мне людьми.

Правда, пока что такой только один из нововлившихся мне знаком — Воротынский. А остальные кто? Неясно пока, кого ждать от того фланга, которым руководил Шуйский и где стояли уничтоженные в порыве мщения боярские сотни. Трубецкой сейчас проводил с ними переговоры по моему приказу. Как-то пытался наладить управление, но по его докладам все было плохо. Очень. Голова воинства действительно была срублена под корень. Шуйский и его самые близкие люди пали от рук заговорщиков или бежали. От немцев — Делагарди у меня в плену, но он ранен. А от французов — Луи де Роуэн, но насколько он лицо уже со мной связанное некоторыми клятвами и обещаниями.

Потер виски, сосредоточился.

Распорядился, гонца отправил, чтобы в Серпухове готовили вечерний прием. Нужно найти там моего Ваньку, ведь я как раз его на хозяйстве-то и оставил при Марине Мнишек. Вот на его плечи пускай и ложится организация вечернего пиршества. Без излишеств, без массового празднования. Дел-то еще много, рано победу окончательную праздновать и триумфом упираться.

Работать надо.

Ну а я, вместе с остатками самой лучшей отборной сотни и двумя своими телохранителями двинулся к обозу. Прямо по дороге. Там нужно разузнать, как действовали заговорщики и какой урон нанесли.

Дал пяток коню и двинулся на север по дороге к лесу.

Пантелей высоко держал знамя, показывая где господарь и куда слать вестовых, если вопросы какие-то имеются и важные сведения. Отряды разъезжались, кто-то из моих отступал в лагерь. Кто-то сопровождал побежденные части к их обозу. Им тоже нужно как-то становиться лагерем. Но видимо, лучше на сегодня отдельным. Пехоте Серафима и прочим сопровождающим ее бойцам я приказал отступать к редутам. Но пока что полного отбоя не было. Не завершены еще формальные переговоры, присяга не дана.

А значит — ухо надо востро держать, мало ли что.

Подлетел гонец, взмыленный, взъерошенный какой-то.

— Господарь! Господарь Игорь Васильевич, нашли мы. Нашли! — Он слетел с коня, чуть ли не кубарем, так торопился.

— Чего нашли? — Не очень понял, о чем этот человек говорит.

— Место нашли, там тела боярские. Следы кареты и лошадей.

— Веди. — Холодно ответил я.

Глянем, что же там.

Промчались мы на опушку мимо отрядов служилых людей, пребывающих в недоумении, движущихся неспешно к обозам. Их сопровождали мои бойцы, завидев меня, кланялись. Кое-кто из сдавшихся на милость победителей был ранен, кому-то помогали, были даже те, кто шел пешком, видимо, коней под ними побили стрелами. Но в целом то, что осталось от войска Шуйского, выглядело достаточно массивно. Людей много, снаряжены и вооружены вполне нормально.

Проблема одна — они пока не знают, за что воевать и почему я, а не кто-то иной, смогу повести их в бой. Как довериться тому, с кем еще вчера были врагами?

Я же одолел их, значит враг. Но раз не казню, выходит… Глупец или благолепный и возвышенный человек. Здесь, как посмотреть. Мне виделась своя цель, а вот что у них на уме — пока не ясно.

До вечера, до сборов всех важных людей в моем шатре, нужно принять у них всех присягу. Затягивать с этим никак нельзя. Сразу после осмотра места убийства и короткого разговора с Григорием, именно этим займусь. Тут без меня никак. Только личным примером, личным присутствием, своими словами.

Гонец сопроводил меня к месту.

Поле подходило к лесу и почти сразу, буквально метров тридцать от опушки вглубь, начиналась малопроходимая чаща. Перед первыми деревьями — елями, исполинами и подлеском, трава была вытоптана большим числом коней. Стояли здесь какие-то сотни, кто именно и сколько, да как поймешь-то. Здесь весь фланг войск Шуйского располагался, а кто конкретно, только если через допросы узнавать.

Спешился я, двинулся вперед.

Несколько человек со мной. Пантелею приказал остаться, чтобы знамя держал на виду, на опушке, для приема вестовых и их координации, а Богдана с собой взял.

Встречал меня сам Трубецкой. Выглядел он все также сосредоточенно, напряженно, если не сказать зло и раздраженно. Произошедшее явно ему не нравилось. Хотя вроде бы, казалось — ну врага же убили, ан нет, вельможа пал, и это повод беспокоиться. Еще здесь было порядка сотни бойцов и их лошадей — оставленных под наблюдением чуть в стороне. Видимо, его личная сотня, люди доверенные и близкие. Они осуществляли охрану периметра, поглядывали по сторонам. Несколько осматривали деревья, следы. Голоса слышались из чащи, там тоже кто-то был, искали что-то или кого-то.

— Господарь, прошу. — Махнул мне князь.

Я двинулся вслед за ним, спросил:

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? Что здесь?

— Ну, сам часть увидишь, господарь. Лучше как-то, чтобы сам ты осмыслил, вдруг не то скажу. — Недовольство и злость слышались в голосе. — А так как я понимаю… Все подтвердилось. Заговор. Убийство ближнего окружения Шуйского и его самого. Несколько десятков человек… — Он махнул головой. — Свои же, кому эти люди доверяли.

— Свидетели есть?

— Сложно сказать. — Он пожал плечами.

— Это как? — Глянул на него с удивлением.

— Да вроде видели, слышали, но что да как толком объяснить не могут. — Он скривился. — Я уже расспрашивал, сам попробуй.

— М-да.

Ну да ничего, если кто-то все происходящее видел, поговорим.

Князь провел меня чуть дальше, показал место, где было явно обустроенное место под карету. На земле следы от колес глубокие и натоптано рядом ну прямо сильно. Пятна кровавые, много. Также тут вокруг был раскинут небольшой походный лагерь. Пара телег разгруженных. Кострище разворочено, котлы раскиданы, несколько шатров завалены, кухонная утварь валяется под ногами, кровь, тряпки какие-то и даже меха.

Налицо следы погрома и грабежа.

Или сделан вид, что грабили. Может быть, взяли что-то конкретное, а остальное раскидали, чтобы не понять, а что пропало-то. Скорее всего, переписка пропала.

Посреди этого всего бедлама сидели четверо связанных по рукам и ногам человек. Один более или менее благородно выглядевший, но чумазый как черт. В кольчуге, из которой просто сочилась грязюка, мокрый, молодой, вихрастый, явно воин из детей боярских. Остальные — слуги, холопы запуганные, напряженные и косящиеся по сторонам в надежде куда-то удрать, скрыться с глаз. Уверен, переживают, что в лес не драпанули с концами, прихватив что-то ценное. Тут отсиживались, где их и схватили.

Из самого бурелома, из чащи выходили и удалялись обратно несколько служилых людей. Там шла какая-то работа. Что за дело, ввиду плотности растительности понять никак было невозможно.

Под разлапистыми ветвями елей лежало несколько трупов, грязные, чумазые, окровавленные.

— Там дальше, болото. Господарь. — Развеял мои сомнения Трубецкой. — Не так чтобы прямо сразу топь, нет. — Князь поморщился. — Но следы скрыть пытались. Там-то мы трупы и нашли. Вот достаем кого можем. Поглядеть хотим, может, знаю я кого. Все же среди московских бояр и детей боярских я на своем веку многих повидал. Может, если отца, скажем, видел-то и сына признаю. Взглянуть хочу.

— А эти что? — Спросил я, глядя на пленных.

— Так, для допроса подготовили. Те самые, про кого говорил. — Трубецкой покачал головой, показывая, что не особо толково с ними пообщался до этого. — Слуги и вот этот. Говорит, что Прозоровский, Семён Васильевич, человек боярский. Род его известный, но самого не признаю. Молодой больно. По делам не пересекались. Рында говорит, Шуйского.

Я кивнул. Ого, рында, это выходит телохранитель царя и его самых близких людей. Лицо особо доверенное.

Подошел. Навис над ними четырьмя, вгляделся.

Трое просто в ужас пришли при виде моем. Раз сам князь мне кланяется, а они это точно видели, и отчитывается как перед главным, то кто я? Самозванец — тот, что царем себя именует. А против кого они шли воевать? Дмитрий, что сын Ивана Великого, вроде, как и какой-то Игорь Васильевич. Что далеко в Поле обретается с казаками.

А значит, пред ними сам царь! Дмитрию Ивановичу, самому Рюрику потомок.

Задергались они примерно так размышляя. А я глянул на них, лицо злобное сделал, усмехнулся невесело.

— Ну что скажете, православные? — Ощерился по-волчьи. Мне от них правда нужна была. Понять хотел, кто устроил все это. Просто бежали люди и решили прихватить с собой что-то ценное или…

Да, скорее всего, второе. Заговор тех, кто за Мстиславского были и как поняли, что моя берет, а войску конец еще и в самое сердце его ударили.

Служилый человек голову неуверенно поднял. Под глазами у него расплывались здоровенные синяки. Нос превратился в приличную такую кровавую кашу. Глаза смотрели осоловело, налицо сотрясение мозга и болевой шок.

Кто-то хорошенько ему приложил прямо четко в переносицу.

М-да. Парню жестким ударом сломали нос, и он как-то сейчас пытается прийти в себя. Но из всех них он выглядел наиболее сведущим в ситуации. Все же служилый, целая рында! Со слуг-то спрос малый. Они особо же не понимают ничего. Скажут — сидели, возились, готовили. И здесь поубивали всех.

Черт!

— Ты, Семен? Прозоровский?

Парень неуверенно кивнул, прогудел в нос.

— Да, я это. Так зовут меня. — Сморщился. — Князь я.

— Что произошло? — Пропустил я титул, плевать мне на него было с высокой башни.

— Та… Я… — Он смотрел на меня, на сопровождающего меня князя, мялся.

Видно было, что чувствует свой проступок, за который и убить могут. Все же раз телохранитель, а Шуйского не уберег — вопрос, а хорошо ли ты работал, молодой человек.

— Говорит, в охранении стоял, следил за слугами, а здесь шум-гам. — Начал Трубецкой пересказывать вытянутое из парня. — Какие-то люди к воеводе явились. Рязанцы вроде. Но дело-то его иное, за готовкой следить и слуг погонять. А тут крики, вроде даже сталь зазвенела, он сюда бежать от кухни, а навстречу ему… — Князь ухмыльнулся. — Бревно.

— Бревно? — Я поднял бровь в удивлении.

— Оно самое. — Прогундосил благородный пленник. — Как даст мне… Я и с ног. Сам не понял ничего.

Он хлюпнул носом. Кровь уже давно не шла, но соплей, слез и прочего в поломанном носу было дай бог. Любое движение отдавалось болью. Но повезло, попади бревно в горло или лоб — мог бы и окочуриться от такого.

Бревно, удумал тоже, наверное древком копья получил.

— А к воеводе кто приезжал? — Решил я переспросить. А то может показания резко начнут меняться.

— Рязанцы. Они же черти, еще вера… Точно вчера, с Ляпуновым этим… С Захарием. — Он опять шмыгнул. Говорил Его Высочество, что верить им нельзя. Предадут. Ну а этот с ними, Салтыков… Кривым его еще кличут. — Парень сморщился, застонал, видимо, боль давала о себе знать. Засопел, закашлялся, продолжил еще более отвратительным голосом. — Салтыков с людьми это были, точно.

— А что потом?

— Так это. Лежу на земле, сыро, грязно, мокро, чавкает все. Пытаюсь встать. В себя пришел, подниматься начал, тут люди. Рядом. Орут что-то, кричат. — Со свистом втянул воздух носом. Закашлялся. — Иду к ним. Качает. Голова… Пару полковников я признал. Они, стало быть, в повозку-то смотрят и говорят такими… — Он вновь хлюпнул, заворчал. — Если бы руки не связаны были, господарь, перекрестился бы я. Ей-богу, Христом богом клянусь. Перекрестился бы.

— Чего говорят-то? И ты чего?

— А я к ним. Но здесь смотрю, а на поляне кроме кареты-то и нет особо никого. Замер значит, думаю… А оно… Гляжу из-за деревьев. Только несколько детей боярских, мне не ведомых. Стоят, поносят свет божий на чем есть. Злые. Думал, черти самые из царства пекельного. Крепко ругались. Ну и…

— И?

— Не помню дальше. — Он вновь закачался. — Их то много, а я один.

— Оглушили его. — Простонал один из слуг. — Оглушили со спины, сам я видел.

Чего не убили? Врешь, скорее всего. Спрятался этот сын боярский не полез. С носом разбитым и сотрясением отсидеться надо, в себя прийти.

— А ты, стало быть, видел? — Я тут же переключился на разговорившегося.

Тем временем подчиненные Трубецкого вытаскивали на свет божий из чащи и болотины все новых поверженных людей. Выглядели они примерно так же, как этот Прозоровский. Чумазые. Признали его мертвым, туда, в болото швырнули заговорщики с остальными, а он жив оказался, выбрался. Но ввиду отбитой головы не очень понимал откуда и куда.

Пока что трупов я насчитал человек пятнадцать в очень хороших, но невероятно грязных бронях. Все разные, но объединяло их одно — богатство, видимое даже через облепившую доспех грязюку.

Слуга смотрел на меня широкими глазами, соображал видимо, и через секунду прорвало его.

— Я да, я все, что надо. — Закивал он, видимо, самый смышленый или самый свободолюбивый.

— И что видел?

— Мы с парнями, мы же это… — Он толкнул сидящего справа. — Это повар наш, походный. Не тот, что в Москве пиры закатывает царю, нет. Так просто, походный. Еще цирюльник, ну а я так, на побегушках. Один из тех, кто за бытом Димитрия, брата государева, следить поставлен. Постирать значит, шатер поставить, собрать… Так-то мы все, нас-то здесь не я один. — Осмотрелся, явно кого-то ища.

Зря ты смотришь, либо разбежались они, либо вместе с благородными в болоте пиявок кормят или червей? Тут как кому повезет больше.

— Главный, значит? — Смотрел на него пристально.

— Ну… — Смешался он. — Есть маленько. Я же это, не войсками командую. Простой я, к Дмитрию, значит, приставлен был. Холоп его.

Чем-то он мне все больше Ваньку напоминал. Тоже такой малый с хитрецой.

— Ага, и что?

— Так, смотрю люди подходят, а у нас же не готово ничего. Шатры же ставить, дело не быстрое, мы их только-только, а тут уже и обед… Война войной, а обед он…

— По расписанию. — Холодно завершил я пословицу, смотрел на него, а он на меня. Глазищами широко раскрытыми хлопал.

Интересно, а с чего он втирает, что шатры, дело сложное. Вот какие палатки я за свою долгую прошлую жизнь не ставил, но даже, то, что изготавливалось из брезента для Советской армии вполне быстро устанавливалось и комфортно в эксплуатации. Вряд ли здесь какие-то более навороченные технологии применялись. Что-то темнит. Почему медлил?

— Ну так что? Что еще видел.

— Да, больше слышал. Мы же тут при костре. Да на жаровнях еще. — Он толкнул крепкого мужика, который и был, как оказалось, ответственным за приготовление свежемолотого хлеба для выпечки, а также дичи и прочего. Повар походный в общем. — Ты чего молчишь. А?

— Да чего говорить-то. — Тот загудел как-то неловко. — Мы готовили, а тут шум, ор, крики. Ужас какой-то. Люди режут друг друга.

— Ужас что. — Перебил его тут же этот первый, болтливый. — Режут без устали. Ножами тыкают. В спины, в бока, ну и…

— Удрал?

— Да. — Он кивнул. — Удрали.

— А вернулись чего? — Я смотрел на него холодно.

— Так это…

Не верилось мне в то, что слуги настолько верны Дмитрию Шуйскому, что по своей воле, просто так вот взяли и вернулись. Что-то искали они здесь.

— Чего искали? — Смотрел ему прямо в глаза.

Он икнул, ошалело хлопнул глазами.

— Так мы это, мы же… Обед.

— Какой обед? Ты мне зубы не заговаривай. — Повернулся к Трубецкому. — Их как и когда схватили.

Он хмыкнул, ответил быстро.

— Да, когда сюда вошли, приметили, рыскали тут, удрать хотели.

— Да мы же…

Я сел на корточки подле этого болтливого, достал бебут, показал ему, спросил.

— Видишь?

Он сглотнул, посмотрел на лезвие, на меня.

— Не нашли мы. Не казни, отец, господарь, воевода. Не губи нас. Мы же холопы простые, позарились, но не нашли… Не казни.

— Что? Вы? Искали?

— Ларец! Был у Дмитрия ларец, а там его перстни, жемчуг видел я. Да все что угодно. Но мы-то нет, мы не воры. Он же мертв, господарь. — Человек уже ревел, стенал по-настоящему громко. — Не губи, не брали мы его.

— А кто?

— Так, эти, кто пришли. Первые, или вторые.

Вот, значит, точно были одни, бунтовщики, потом вторые, кто карету забрал. Не показалось допрашиваемому боярчику с отбитой головой.

— Писарь, дьяк или кто-то грамоте обученный здесь был, среди вас при Шуйском?

— Как не быть, господарь. Только… — Он сглотнул. — Только это… Сам видел, голову ему… прямо голову…

Он побледнел.

— Отрезали? — Я вздохнул.

Допрашиваемый закивал.

— Шатер сожгли, все забрали?

— Все не все, не ведаю. Мы там у него смотрели, ларца нет. А остальное… — Он замолчал, понял, что сболтнул лишнего.

— Где? — Холодно спросил я.

— Там.

Мы с Трубецким быстро двинулись к месту, глянули. Палатка небольшая, рядом одна из телег и следы полнейшего разгрома. Что-то сожжено, что-то выброшено на землю и втоптано в грязь, но бумаг никаких не видать. Видно, что забрали отсюда что-то. Место пустующее.

Переглянулись.

— Я к Григорию, он в обозе, а ты здесь заканчивай. — Кивнул ему, добавил. — Долго не возись, без толку это все. Что нужно было, забрали. Лучше войска все эти, что сдались, к присяге и клятве готовь. Глянь, что у них с ранеными, что с лагерем. А вечером, как солнце к закату двинется, жду в Серпухове, в доме воеводы на ужин в честь победы.

Он поклонился, ответил.

— Спасибо, господарь. Все сделаю. К пиру прибуду

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк. Это очень мотивирует автора.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.