Патриот. Смута. Том 9

Глава 23

Москва. Кремль.

Василий Шуйский не спал всю ночь.

Уже не первую. Какую по счету? Он уже и счет потерял. Время, дни, свет и тьма — все смешалось в его голове. Она кружилась, порой даже идти было тяжело, днем, когда работы много. А ночью так вообще беда. Не то явь, не то сон — все смешалось. Кому скажи, засмеют. Глаза слипались, но тут же, как только он, казалось бы, проваливался в сон, чья-то сила вырывала его оттуда. В липком, холодном поту, с трясущимися руками. Это еще не плохо. Порой бывало со стоном или даже криком.

Слишком много всего вокруг, слишком давит власть, слишком уж сводят с ума все эти новости.

Кругом измена! Воры, тати, предатели проклятые!

Чем дольше он сидел на троне, тем больше понимал своего врага Годунова, Бориса. Бояре друг друга подсидеть всегда хотят, а уж к царю то отношение иное. Казалось бы, повиноваться должны, но нет. Нет! Все эти князья и думные мужи, все они мечтают нож в спину вонзить. Все смотрят, словно волки. А он, что он? Он же дал им все, что они хотели.

Царь открыл глаза, уставился в потолок. Он был там, где-то за темнотой, окружавшей его.

Кровать давила. В груди что-то сипело, хрипело. Сердце молотило как умалишенное. Где же сила, где молодость, где лихость? Куда ушли? Покинули Василия они. За последние годы он особенно постарел. Даже нет, за месяцы. Как Скопин умер, как на юге этот казак дурной появился, упырь чертов, Игорем себя прозвавший.

Видано ли — татар, казаков, людей служилых собрал. Ведет к Москве. Говорят, упырь он настоящий, дьявол во плоти. Запугал всех, всех своей колдовской воле подчинил. Монастыри жжет, людей мучит, и даже мертвецы под знамена его богомерзкие встают.

И кому одолеть его?

Шуйский лежал, смотрел во мрак. Кому? Только ему — царю истинному, богом помазанному. Единственному правителю Руси.

Но чем останавливать, войска-то нет. Пало оно. Растворилось.

Ворочался Шуйский, не понимал сколько времени. Темнота сводила с ума. Строила образы. То паук мерещился в углу огромный, размером с шапку бобровую, то женщина в белых одеждах. То казалось, что звенит кто-то цепями за дверью. А то сам этот колдун являлся и говорил с ним. О чем? Да кто же упомнит. Сводил он царя с ума видениями. Так, ему Мстиславский говорил, когда откровенный разговор у них с князем случался. Колдун он. Молиться надо и воду святую пить. В ней вся сила. Она сбережет. А царство отстоим. Весте! Вместе отстоим.

За дверью что-то послышалось. Шуйский дернулся, вскочил, но тут же без сил рухнул обратно со стоном боли.

Ладно! Там же стража. Люди хранят его покой. Так отчего же ему так страшно? До колик в животе, до скрипа зубами и до дрожи в коленях.

Безумие. Проклятие. Он же дал им все! Всем этим боярам, князьям и придворным. Сохранил традиции. По местничеству судил, как деды, прадеды, как испокон веков было! Вернул все то, чего желали они. Все ли? Нет, конечно, не все. Всем всего дать невозможно.

Да, надо позвать жену. Взять ее, это поможет, успокоит, придаст уверенности и сил.

Поднялся, сделал шаг…

Во мраке он внезапно вырвался из минутного состояния дремы. Весь в липком поту, трясущийся неведомо отчего. Помотал головой.

Он лежал в постели и никуда не поднимался. Простыни мокрые, подушки липнут к голове, волосы тоже все в поту.

Ненавижу! Все это сводит с ума. Ненавижу! Хотелось кричать, но что это изменит?

Там за дверями звуки. Или нет, кажется, тишина. Прислушался — вроде да, никого и ничего. Стража хранит его покой.

Решил все же позвать жену, Марию Петровну. Так будет лучше. Это придаст сил. Поднялся. Оперся о кровать, ноги слушались плохо. Задумался. Хотя какая она к чертям Петровна? Машка, Машенька. Хоть и не девка, двадцать четыре года как-никак, но он старше ее больше чем в два раза. Годы! Как же много, как тяжело. И с каждым годом все сложнее. Обрюзг, ослаб, сон потерял. Здоровье.

Закашлялся.

Собрался, все, думая, нужно звать Машку. Нужно, чтобы согрела его постель.

Поднялся… Он же вроде бы уже шел, или нет? Что с ним, как так выходит? Третий раз с кровати встает, или первый?

Двинулся к двери из спальни. Там слуга должен быть. Охрана. Кто? Кто караулит его сон? Он не помнил имен и уже не всегда узнавал лица. Довел его проклятый трон до края. И брат, и все эти бояре.

Мотнул головой.

Предатели! Брата-то нет уже в живых. Или слухи это все. Или что? Слезы накатили. Нет, нет. Усталость это все. Надо поспать. Дмитрия, родную кровь потерял. Доверил! Доверил ему войско и что? Где оно, где он сам? Все потерял. Даже самый верный, самый близкий человек, казалось бы. Родной брат и так предал. Не оправдал надежд.

Губы сами зашептали слова страшного проклятия.

Встряхнулся, мотнул головой. Оказалось, что сидит он на краю кровати. Как он здесь оказался, ведь шел к двери? Зачем? Позвать хотел. Кого? Жену, точно.

Вспомнил, что родила она недавно. Ходит еще с трудом. Девки помогают. Передумал. Толку. Слезы, сопли, отбиваться еще будет. Умолять, просить. А он? Он так ослаб, что и не сможет. Но… что же делать?

Он сидел и смотрел в темноту, думал.

Последние дни, как войско с братом ушло на юг, смешались в один.

Рука потянулась к прикроватному столику. Да, у него только один союзник. Только он. Трясущейся рукой он накапал себе в стакан с водой несколько капель чудодейственного настоя, который принес ему единственный верный помощник. Это вода святая из самого Иерусалима. Так он сказал. Она от нечистой силы поможет. От сглаза и от колдовства проклятого упыря, что Игорем зовется и порчу на него наводит каждую ночь. Выпил.

Протер лицо ладонью. Посмотрел налево, направо.

Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Вроде бы этот тяжкий морок, накатившее безумие, уходили. Дыхание успокаивалось. Хорошо, сейчас будет хорошо. Только сна это не даст. Вода святая от всего помогает, только уснуть не дает. Хотя должна, ведь князь так ему сказал. Привез, подарил. Сам с ним выпил, показал что не яд это, улыбнулся.

Только ему доверял Шуйский из всех этих думных чинов. Только Мстиславскому. Все остальные предали его. Обманули, оболгали. А Иван Федорович нет. Верен был.

Так!

Мысли Шуйского постепенно приходили в норму.

Раз сон не идет, нужно все взвесить, все обдумать. Что есть? Войско разбито. Но, но! Можно снять людей с запада. Под Можайском есть силы, там кто? Андрей Васильевич Голицын. Горн. Француз еще этот. Это сколько? Тысяч десять соберется? Нет, меньше. Но, тут еще в Москве кое-кто есть. Есть еще новгородцы, нижегородцы, Сибирь, Казань, Астрахань. Не успеет никто из них только быстро. Ждать надо, а времени нет.

Но, мы же здесь за стенами. Мы отсидимся. Людей в Москве много, они все встанут как один за Царя. Почему нет? Они же все выбрали его — Шуйского. Он им все даст, как иначе. Ведь он добрый Царь, богом помазанный.

Василий вздохнул, провел рукой по лицу, стирая холодный пот.

Нужно писать письма, отправлять гонцов. Что еще?

К Сигизмунду надо писать. Просить мира! Черт с ним! Черт бы побрал этот Смоленск, пускай забирает. Писать шведам, передать им что? Да все, что просят. Черт с ним, пусть тоже берут, только силы пускай дают. Нужен мир и войско. Благо татары. Татары не придут, это плохо. Но и хорошо. И так и так сразу. С ними хотя бы не договариваться. Казна-то пуста. Только землями откупаться. Только ими.

Дожили.

В голове Шуйского всплыли картины того, как его супруга со своими девками срезает с роскошных платьев жемчуг и иные драгоценности. Продавали они все это, на серебро и золото у купцов иноземных меняли. Чтобы шведам платить и войску.

Позор! Какой позор!

Хотя, а почему?

Шуйский приободрился, увидев в унизительном действе некую силу. Решил, что это же мощный поступок. Он и двор его, и близкие люди все для страны отдать готовы.

Страны ли? Но последнюю мысль он спрятал далеко и глубоко.

Так, что дальше. Утром! Утром надо послать людей и схватить старшего Голицына. Взять его в заложники. Он думный боярин, он Смуту здесь затевает. Мало ли кого он через ворота пропустит, черт старый. Они с патриархом-то уже сговорились небось. Эх… Мстиславский же предупреждал, говорил, что нельзя этим старикам верить. Остерегаться надо, людей послать, выведать что у кого на уме. Они уже иного царя готовы посадить на трон, уже Земский Собор понемногу, втайне собирают. Письма показывал князь.

Шуйский не поверил, но вот сейчас…

Сейчас, когда власть его держалась на волоске, на самых верных ему людях, надо действовать быстро и решительно. Да! Утром Голицына схватить. И тут же сразу Шереметева, Фёдора Ивановича. Он тоже Смуту здесь, в столице затеял. Сговорились втроем против него. Да против кого, не боярина! Против Царя — сволочи замыслили.

И Гермоген. Старик предал его. Отвернулся. Хотя сам же на царство божье благословение давал, венчал.

Шуйский перекрестился.

Святой человек, а в заговоре замешан. Это же надо, при живом царе, при нем, думать о том, чтобы Земский Собор собрать. Другого Царя выбирать. Мало им одного самозванца, которого били с трудом, в Калугу загнали. Другого избрать хотят.

Мотнул головой Василий, сокрушаясь.

Один союзник у него был, князь Иван Федорович Мстиславский. Людей обещал привести. Вместе все решить во славу земли Русской. Чтобы стояла она крепко вовеки и род Шуйских укрепился и правил бы ею. А остальные, предатели. Все сговорились, все против него, Царя — богом помазанного на царствование. Смуту плетут, воровством промышляют, козни строят. Всех их собрать и в подпол. Там из них всю правду выбьют.

А что потом?

Смоленск отдать, северные земли тоже. Замириться с соседями. Этого южного самозванца измотать у стен московских. Не возьмет же он их, не развалит. Нет у него силы такой, труб иерихонских. Не в силах он их взять! Пушек же нет…

— Нет! — Выкрикнул он громко.

Холодный пот вновь пробил Царя. Полился чуть ли не ручьями по спине. Ужас подступил, накатил волной. Шуйский рухнул на кровать, уткнулся в подушку, заревел, словно раненый медведь.

— Пушки!!! Падаль! Брат! Зачем ты их взял с собой! Зачем! Предательство! Измена!

Дергался, мучился и в какой-то миг замолчал. Его изможденный бессонницей, стрессом и ядом организм провалился в сон. Только не давал он никакого отдыха разуму Шуйского. Ведь проснувшись, он не будет помнить, что спал и совершенно не отдохнет за все проведенное в бреду время.

Чершенский, мой верный полковник, бывший казачий донской атаман, смотрел на меня, как на умалишенного.

— Господарь. У коней крыльев нет. Как ты…

— Есть план, собрат мой верный. Сдюжим.

Он перекрестился.

— Прибудем по твоему зову. — Поклонился. — Помолюсь за тебя, господарь.

Привычны они были уже, что если говорю я что сделаю, то как-то так выходит, что получается. Сейчас ситуация, конечно, была рискованная, но когда было иначе то? Под Воронежем сколько раз в самое пекло лез, а потом? Монастырь задонский и Елец, и Тула, и Серпухов, и битва на поле перед ним. Везде — впереди, на лихом коне.

Вот и сейчас. Пора на дело идти!

Я махнул рукой, призывая двигаться. Прошли мы слободку приречную, повернули на юг, не таились. Шли через поле. Здесь, судя по всему, выпас городской был. Но слишком рано еще было. Хотя, вот-вот ворота откроются, и народ двинется за город по своим делам. Кто за дровами, кто с торговлей, кто еще зачем. Ну а наша задача в город въехать.

Шли мы к Чертопольским воротам, и чувствовал я, как со стен и с башен буравят нас взглядом. Но, дымков вроде бы не поднималось. Значит, пушки к бою не готовят. Так-то отряд небольшой, мы же не войско целое. Чего боятся-то. Даже если две сотни в город въедет и если это тати какие-то, то только себе смерть на головы сыщут.

Конь шел уверенно.

Вокруг местность от холмистой стала более болотистой. Чуть дальше на юг виднелась какая-то небольшая деревенька. Еще дальше, совсем уже на горизонте, виднелись купола Новодевичьего монастыря. Ну а перед нами, все ближе, за поросшим высокой травой влажным лугом, в городские стены упиралась слободка. Чертополье. Только с недавних пор, если память мне не изменяет, повеление было кого-то из царей местность переименовать в Пречистенку. Проезжая здесь на богомолье в монастырь, не очень-то, видимо, нравилось государю, что дорога проложена через местность с таким названием. Но как известно, а людская память оставляет за собой право на самоназвание чего угодно. Так и здесь. Ворота и слобода назывались по-одному, а люди звали их по-иному.

Решил приказ выдать, бойцов подготовить. Они-то со мной и в огонь и в воду, но помирать-то понятно, никому не хочется. А мы шли прямо на стены. Малой силой в две сотни, считай против всей столицы. Безумие сущее. Но, план был, и хитрость в голове моей зрела.

— Собратья мои. Не трубим, знамя пока не расчехляем. До времени, до приказа. — Проговорил я холодно и решительно. — Идем спокойно. Мы, люди Мстиславского и пустить нас должны. Уверен, договоренности с полковником, воеводой, князем Голицыным имеются.

Слова мои передали по идущей следом за мной колонне.

Уверен я был, что не подведут люди. Хоть и страх в сердцах их был, без него никуда. Не боятся только глупцы. Люди отважные, испытывая это чувство, смиряют его и преодолевают. В этом и есть закон подвига.

Шли ровно, неспешно.

Чем ближе была надвратная башня, тем больше нервничал трясущийся рядом со мной в седле Иван Петрович. Краснел, бледнел. Страшно ему было до дрожи в коленях.

Ворота уже открылись. Видел я, как там, за слободкой суета какая-то. Телеги выезжают, видимо ждали утра тут же недалеко у ворот. Ругань какая-то стоит. Шум, гам. Гонец вылетел было в нашу сторону, но остановился, коня на дыбы поднял, замер.

Все же приближение пары сотен человек могло значить что-то нехорошее.

На стенах я видел это, забегали люди. Суета какая-то была. Вышедшие на работы в ожившем поселении смотрели на нас с опаской, хоть и не сильной. Все же за время Смуты здесь много отрядов прошло. Да и не войско мы, а так — приличный по размерам отряд, но вполне обыденный. Сколько их в столицу и из столицы едет.

На въезде в слободу наткнулись мы на обоз какой-то. Несколько телег, возницы понукают еще не успевших устать лошадей. Довольно массивный, если не сказать пузатый и полный мужчина средних лет сидел верхом, смотрел на нас с подозрением. С опаской даже. Сопровождали его шесть вооруженных человек. Трое из них в конце процессии орали на двух парней, выводящих на луг лошадей. Те отбрехивались.

Видимо, началось все еще в стенах города, где пытались выяснить торговец и сопровождающие табун, кому первым проезжать. Были бы это простые пастухи, увидели бы плетку, но все не так просто оказалось. Кому могли принадлежать лошади в Москве, кто за них отвечал? Может, от стрелецкого какого приказа или пушкарского. А значит — служилые люди.

— С дороги! — Проговорил я холодно. Махнул рукой своим. — Идем, поспешаем.

Возницы, как могли, чуть отвели в сторону свои возы. Идущий вслед за ними табун лошадей тоже как-то сместился, пропуская наш отряд. Люди, что только-только начали свой трудовой день, скрывались во дворах и домах. Все же присутствие конного и оружного отряда пугало.

Из ворот нам навстречу выдвинулась небольшая процессия.

Я руку поднял, приказывая остановиться, передал по цепочке о готовности к бою.

— Ну что, Иван Петрович, теперь дело за тобой. Мы идем твоего родича, да какого, самого Царя, спасать от заговора. Помнишь.

Тот нервно взглянул на меня, сглотнул.

— Помню.

— Говори, что мы люди Мстиславского, идем, как и договорено.

— Хорошо. Хорошо.

— Если что. Я в разговор встряну. — Хлопнул его по плечу, улыбнулся, показывая подъезжающим что мы товарищи, добавил громок. — Да не робей ты, Иван Петрович, все свои же!

Навстречу нам двигались восемь человек.

Предводитель и еще семь его охраны. Понятно, что будь бой, вряд ли бы кто из них успел прорваться к стенам. Но, видимо, большего отряда тащить с собой смысла не имелось, а меньше не позволяла родовитость едущего.

Сам князь пожаловал, достаточно грузный, но крепкий. В летах, с седыми волосами, облаченный в похожий на мой по принципу носки и защиты юшман поверх темно-бордового кафтана, прошитого золотыми нитями. Конь под ним был массивный, добрый, даже, пожалуй, получше моего. А это показатель прямо самых верхов знати. Сабля приторочена к седлу и саадачный набор.

Эх, не любите вы, старики, огнестрел. А за ним ведь будущее. Если ты в меня выстрелишь из этого, я же жив останусь. А вот если я в тебя разряжу рейтпистоль… Ох и плохо же тебе будет. Доспех вряд ли пулю сдержит, войдет она в твое тело вместе с обрубками колец и только проблем добавит ране и лечению ее. Кираса еще ладно, а наши исконно русские доспехи все же против пулевого оружия уже прилично проигрывали, к сожалению.

Василий Васильевич Голицын явился пред нами собственной персоной. Смотрел грозно и немного недоуменно. Видимо, ждал каких-то иных людей.

— Здравствуй Василий Васильевич. — Неуверенно проговорил Иван Петрович. — Здравствуй, князь, надежа и защита земли Русской, страж ворот Пречистенских.

— И тебе здравия, Иван Петрович, человек царский, кравчий Царя нашего. — Прогудел князь. — Кто это с тобой.

— "Ээээ… — Вздохнул, чуть растерявшись, наш проводник.

В целом я от него такую реакцию и ждал. Он потел, нервничал, и это было видно даже не только мне, а вообще всем. Здесь никакого таланта и навыков иметь не надо. Сидит человек, трясется, робеет. Но, сложно же. Он же может всегда такой. Да и насколько хорошо его этого Голицын знает.

— Игорь Данилов с людьми. — Я специально отчество не сказал, принизив свой статус. Привстал на стременах и поклонился, припоминая, как это делали те, кто кланялся все время мне. Сам то я не обучен был в моем времени к таким действиям. — От Хвилей в Москву идем. Как и условлено.

Князь смерил меня взглядом, в котором я видел некоторое узнавание. Вспомнил ли он мое лицо, узнал ли, или имя мое ему что-то сказало. Я же писал ему и Шереметеву, Фёдору Ивановичу. Писал с тем, что заговор в Москве зреет и что ляхи на престол Руси Матушки метят. Получил ли он мои письма. Понимает ли, что я и тот человек, который ему писал — одно и то же лицо. Сопоставляет ли все эти факты?

Кто я для него сейчас — заговорщик, союзник, противник?

— Что-то много вас. — Провел он рукой по бороде. — Вроде речь шла, что до сотни будет.

— Эээ… — Опять попытался что-то выдать Буйносов-Ростовский, но его мнение уже не было интересно ни мне, ни князю. Он буравил меня взглядом, а я смотрел на него примерно так же. Пытался понять, что у него на уме.

— Князь, Василий Васильевич, так много не мало. — Улыбнулся, чтобы показать свое расположение.

— Славные бойцы снаряжены хорошо. — Прогудел Голицын.

— Готовились же, собирались. — Смотрел на него пристально. Прикидывал, что скажет он, какой приказ отдаст.

Повисла тишина. Миг, второй.

— И что ты, Игорь Васильевич Данилов, делать намерен? — Холодно, но спокойно проговорил князь.

Признал меня. Уверен, понимает, что я не человек Мстиславского, а тот самый, что с войском к столице идет. Но раз говорит, то не боится, что мы его здесь и сейчас порешим. Такой бы попытался заманить и там уже на своей территории бой дать, скрутить нас. Только… Только много нас было и сразу не удастся сделать это. А мы же тревогу поднимем, и рванется к нам вся бывшая казачья рать Чершенского. И тогда уже отобьемся. Даже если пушки в ход пустят. Пять десятков порубить и пострелять можно, аккурат. А вот две сотни, даже за стенами — дело не простое.

А частью я бы не пошел.

— Намерен я, Василий Васильевич. — Проговорил я спокойно. — Ляхов от Москвы отвадить, а еще… — Выдержал паузу. — Собор Земский собрать и из людей русских, достойных, Царя выбрать.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в десятом томе — https://author.today/reader/539099/5083922

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, Москва перед нами. Скоро Земский Собор! И время гнать интервентов долой!

Приятного чтения!