Патриот. Смута. Том 9

Глава 2

Солнце, вышедшее в зенит, отбрасывало блики на доспехах моей бронной полутысячи.

Ветер заставлял стяги трепетать на их пиках. Миг, и опустились они для удара.

Боярская конница смешалась. Они рассчитывали на яростный и ошеломляющий удар по моему сопровождению из аркебузиров. Легкая конница на средних конях не выдержала бы. Но ее еще надо было догнать. Они планировали настигнуть и устранить меня. Фигуру, которая объединяла все пришедшее сюда, за Оку с юга войско. Убить, втоптать в грязь того, кто осмелился покуситься на царство. На их власть, статус, место подле трона и их влияние. Изничтожить какого-то неведомого Игоря Васильевича. Воеводу. Боярина. Царя? Да нет. Для них — злейшего врага. Человека, о котором говорят, что имеет он право воцариться, но сам он всеми силами отказывается от этого.

Такой подход был им всем, как я мыслил, непонятен и противоестественен.

Власть — это сила. Я отказывался от нее, не наигранно, а вполне обыденно говоря, что есть люди более достойные. Именно поэтому для Игоря Васильевича уготована смерть от их рук.

Для меня — проклятого колдуна, в их глазах. Того, кто требует собрать Земский Собор и всей землей, а не этой боярской кодлой, выбрать сильного и достойного человека. Не себя, а того, за кого Земля русская проголосует.

Я понимал их ужас. Потому что ломал устои об колено.

А сейчас лучшие из лучших, родовитейшие из родовитых запаниковали. Отборные бояре и дети боярские вмиг поняли, что им конец. Склонив пики, на них летела превосходящая числом, закованная в броню конница.

— Гойда!

— Бей! Не жалей!

— За царя! За Собор! За землю!

Орали нестройно, но зло и яростно сотни глоток моей бронированной кавалерии. Эти люди были не так хорошо снаряжены, как противостоящие им. У них были похуже кони.

Но. Что самое важное — у них были пики и огромная воля к победе, а также ненависть к этой элитке, решившей, что они лучше всех. А еще они разрабатывались действовать друг с другом. Тренировались. Кто-то еще с Воронежа, кто-то последние дни. Но, они учились действовать как единое целое. А боярские сотни, хоть и были опытными воинами, сейчас запаниковали, и не получилось у них сделать слаженный единый маневр. Да и слишком большую скорость они набрали, не отвернуть уже от столкновения.

Слишком злы были — теперь пришел час расплаты.

Месть, которую несли мои худородные дворяне и однодворцы на остриях своих копий.

Десятилетия, если не столетия местнических проигрышей и упреков в незначительности рода, сейчас пробудили в этих людях — воронежцах, рязанцах, курянах, ельчанах, жителях северских земель и прочих, вставших под мое знамя, сокрытую и копившуюся ненависть. Негодование от несправедливости.

Коли сам достиг, то и результаты тебе пожинать. А местничество трактовало сей момент иначе.

Тот, чьи предки родовитее — тому и хвала. Несправедливость побуждала ярость и отмщение.

Миг, и пытавшаяся в последний момент уйти от удара моих сотен, боярская конница получила удар, считай по всему фронту. Сошлись. Кони налетали на коней, пики разили безжалостно. Гром раздался невероятной. Словно молот нашел на наковальню.

Строй, второй, третий — проносился через пытавшихся отступить и дрогнувших бояр, сносил все живое на своем пути.

Крик боли, единый и ужасный разнесся над полем боя.

Люди кричали, лошади ржали, вставали на дыбы, падали под таранным ударом. Бойцы вылетали из седел и мешками, покрытыми броней, летели на землю, замирали, не вставая. Трещали древки, ломались от могучих нагрузок, разлеталась в сторону щепа. Таков он ужас удара доспешной рати, влетевшей лихим копейным ударом во врага. Пехоту она просто сметает, втаптывает в землю. С конницей, не имеющей пик — творит то же самое, сбивает с мест, давит, отбрасывает.

Смотрел я на это и понимал, что с ляхами будет тяжело. Ой, как тяжело.

Только полки нового строя, ощетинившиеся пиками, могли что-то противопоставить такому. И гуляй-город. Все же коннице сложно штурмовать укрепления в строю. Постепенно, как показала история, пехотные отряды вытеснили с лидирующих позиций ударную конницу.

Но до этого еще несколько десятилетий.

А сейчас даже с учетом того, что это не крылатые гусары, превосходившие, чего уж там, моих парней во всем — эффект оказался поразительный. Даже не имея почти полных лат и коней за сотни золотых монет — дукатов, мои бойцы показали высший класс.

В голове крутился вопрос. Черт, а как же мне противостоять польской коннице? Если так могут мои, то… Они же просто раскатают нас.

Нелегко, но… Надо!

Тем временем бронная кавалерия пролетела дальше, смела многих, сбросила на землю. Двигаясь к лесу, снижая скорость, но не останавливаясь. План у Тренко был в том, чтобы отсечь попытки остатков войска Шуйского отступать по дороге к реке Лопасня, к лагерю, к своим тылам.

Отличная мысль. Аркебузиров конных тоже нужно туда.

Да и пехоту Серафима, с казаками и стрельцами. Вот только…

Там, чуть правее, ощетинились пиками наемники. Как говорится — доверяй, но проверяй. Да, мы вели с ними переговоры. Но вдруг мне, неведомому генералу всего этого громящего Шуйского воинства, захочется ударить на них? Вдруг посланные переговорщики, это такая хитрость?

Вот и встали в боевые порядки немецкие роты, видя подступающую силу. Приготовились отражать удар.

Но мои всадники летели мимо них.

И здесь я приметил, что аркебузиры, где-то четвертью своей, парой сотен заходят тоже на удар по тем, кто еще остался от боярских сотен, по которым только прошел каток. После копейной атаки кое-кто все же был еще жив. Поднимался с земли, тряс головой, выхватывал оружие, озирался. Некоторые кони вставали, тянули за собой всадников. Кому-то удалось выжить, отведя копье, увернуться, не попасть под таранный удар. У некоторых пал конь. Кого-то испуганное животное выкинуло из седла еще до удара. А некоторым удалось выбить противника, моего служилого человека из седла. Выйти победителем, используя саблю против пики. Кого-то защитил доспех.

Всех их оказалось немного, но с земли поднимались и приходили в себя.

Легкая огнестрельная кавалерия неслась на них, и я, подняв знамя, повел свои полсотни вслед. Мы отступили слишком далеко от места схватки. Нужно торопиться.

— Вперед! — Выкрикнул я. Взмахнул саблей, указал направление.

Надо пленить побитых и раненых бояр, связать, а потом допросить и расспросить. Кто эти люди, кому служат, из каких родов.

Грянул дружный залп.

Зачем? Черт! Они же не представляют угрозы никакой. Их проще окружить и захватить, а не добивать. Но легкая кавалерия действовала иначе. Так-то я приказа не давал, но сотники решили сами проявить инициативу.

К добру ли?

— В галоп! Быстрее! — Выкрикнул, понимая, что бойню стоит остановить.

Хотя… в голове вновь всплыла тяжелая мысль. Думал я, когда к битве готовился, а что мне с этими всеми интриганами и элитой московской? Они же в заговорах поднаторели, живут ими. Все эти «кремлевские башни», боярские рода — это сплошная головная боль для царя. Но и его подспорье, если верно с ними взаимодействовать.

Естественно, ко мне доверия у них никакого не будет. Скорее всего.

Вот моя легкая огнестрельная кавалерия сейчас… Сейчас своеобразно, кроваво и жестоко решала эту проблему в своей манере.

Я слышал выстрелы. Видел, приближаясь, как никто из моих легких рейтар не пытается взять пленного. Не летели арканы не били людей, оглушая, и не вязали. Наклоняясь в седлах, бойцы орудовали саблями, стреляли впритык из пистолей. Спешивались, добивали раненых.

— Какого! — Вырвалось у меня. Но в голове, несмотря на всю кровавость происходящего формировалась мысль. А может оно и к лучшему?

Полторы сотни бояр, элитной конницы московского воинства здесь и сейчас на моих глазах подвергалась беспощадному избиению.

— За царя! За батюшку! За Игоря! — Доносились выкрики.

— Стоять! — Заорал я, пришпорив коня.

Моя полусотня подходила к месту боя. И, в какой-то момент я понял, эти люди, мои послужильцы мстят. За все те годы обвинения в худородности со стороны этих господ. Мстят за проигранные местнические споры и за презрение к себе и своим семьям.

Ведь все они ратные люди. Все они — служат земле. И, по идее — равны. Только, как это всегда бывает, кто-то же равнее. А, поскольку мое воинство видело, что я сражаюсь наравне с ними — то делало выводы. Назначаю не по месту, а по делам. Стараюсь показывать на советах, что нет для меня разницы между рядовым сотником, поднявшимся за счет побед и личных качеств, и знатным князем. Между Тренко — представителем детей боярских, худородным человеком, ставшим моим замом и Трубецким, воеводой, которому я тоже доверял — огромная пропасть по месту. Но для меня — они равны.

Все эти люди, сотники. Видели это. И сейчас своими саблями и аркебузами решали проблему боярско-дворянского неравенства. Кроваво, жестоко, злобно. Но… может оно и к лучшему?

Кто не с нами, тот против нас.

По крайней мере это решает очень и очень много вопросов.

Но, показать свое неудовольствие такими действиями я был обязан. Может быть, в глубине души стоило сказать этим людям спасибо. Но, за самоуправство и жестокое обращение с пленными, наказание точно должно быть.

Подлетел вместе со своими, выкрикнул.

— Прекратить! Сотники кто?

Люди останавливались, перестраивались, собирались в сотни. Пред мои очи тут же явилось двое. Молодые, разгоряченные, с кривыми ухмылками на лицах. Не понравилось мне это. Убийство не должно доставлять удовольствие. Даже если это месть, то негоже, когда вот так. Осознавать нужно последствия и просто так людей убивать — дело последнее.

Но, всмотрелся я в них и признал одного. Это же…

Имя не помню, но точно, тот человек, что с Некрасом Булгаковым в Дедилове был. Тех, что самыми первыми со мной еще из Воронежа ехали здесь нет. Вроде бы люди, недавно вошедшие в состав войска от Трубецкого, и рязанцы. В основном вторые.

Оба сотника склонились. Заговорил тот самый, что узнанным мной оказался.

— Прости, государь, Игорь Васильевич. Не казни бойцов наших, коли прогневали тебя. Если сделали мы не так, не по указу твоему, меня казни. Прикажешь, все сделаю. Но… — Он сбился. — Не мог я иначе.

Говорил надрывно, нервничал. Видно было, что переполняют его эмоции. Может, и заплачет сейчас, сорвется — молодой все же, гормоны, эмоции. Не от боли, а от избытка всего, что душу его переполняло. Злость вся, на этих бояр, на Шуйского, на потерю товарища своего близкого оформилась в эту бойню. А людей убивать — дело-то нелегкое. Оно тоже отражается на душе и сердце тяжким грузом.

Понимал этот человек, что сотворил недоброе. Хотя, как корить человека, коли в бою действовал. Врагов бил.

— Помню тебя, сотник. Некрас Булгаков, друг твой? — Я спешиваться не собирался, смотрел на них свысока. Говорил холодно и грозно.

Он уставился на меня взглядом, полным горечи и скорби. Негодующим и полным холодной ярости. Некоей юношеской обиды, что ли, и желания отомстить. Понимал я что случилось. Этот человек подговорил еще одного сотника. Или просто во время боя увлек за собой. И увидев возможность, поняв, что боярские сотни дрогнули повержены, сотворил все это, отомстив за своего товарища.

— Да. — После заминки, опустив глаза, произнес он. — Да, господарь. Росли мы вместе. Оба из рязанских мы. Отцы наши вместе под Молодями боевое крещение приняли. Господарь. Говорили нам, чтобы держались друг друга. — Он вдохнул тяжело, воздух. — А его эти… Я узнал сегодня от брата воеводы нашего…

Ясно все.

— А ты что же? — Я обратился к другому. — Ты чего решил?

— Так битва… — Он пожал плечами. — Эти не устояли, побила их конница наша, ну и…

Понятно. Как говорится — «Все побежали, и я побежал». Судя по всем, даже сговора-то никакого не было. Один решил отомстить, людей сюда повел. Второй поддержать решил, а увидел, как… Так и действовать продолжил в том же ключе.

— Осмотреть всех. Живых найти, перевязать. — Я понимал, что вряд ли кто-то выжил, но шансы все же были. — К пехоте гонца, пускай сюда торопятся, похоронные команды высылают, в лагерь живых несут… Ну и снаряжение… — Я скривился. — Наш законный трофей.

М-да. После такого плотного боя, скорее всего, на ремонт и перековку пойдет почти все. Но за спиной нашей Тула, а там мастеровые может быстро все это сделают. А может, что-то получится и по месту, в обозе починить. Поглядим.

— Со мной что, господарь, коли голову…

— Война. — Выдал я злобно, перебивая его. — У меня каждый человек на счету, к тому же толковые сотники. Не просто же так тебя выдвинули. Да еще и над аркебузирами поставили. Явишься после боя, вечером… Серафима приглашу, говорить будем. А до этого служи. Ну а дальше, поглядим.

Он вскинул на меня удивленный взор. Глаза круглые, ошалелые.

Неужто думал, то я его здесь и сейчас убью? Или запорю, или что?

Вина его не такая, чтобы уж очень сильная. Приказа-то явного не добивать всех этих господ я не давал. Да, в моем времени — это считалось, как военное преступление. Но сейчас, в веке семнадцатом, в Смуту таких понятий не было.

Да, эти люди сдавались в плен, хоть и не все.

Но даже тогда, в исторической перспективе, когда солдаты и офицеры оказывались под давлением всяческих конвенций, порой пробивался наружу праведный гнев. Месть за павших товарищей, за убитых родных и близких. Негласные решения не брать в плен.

Месть — страшное дело, но на войне ее можно часто встретить.

Вот и сейчас я понимал этого человека. Мне не нравилось его решение, но — случилось уже. Последствия разгребать надо и дальше идти. Вот вечером и проработаем.

— Спасибо господарь. — Он склонился к земле, на колени встал, еще ниже нагнулся, добавил, не поднимая взгляда и головы. — Спасибо. Отслужу. Что велишь… Живота не щадя.

— После боя поговорим. Служи. — Я толкнул пятками коня, повернулся к своим.

Лицо Пантелея не выражало вообще ничего, а вот Богдан смотрел на меня с удивлением.

— Идем карету смотреть. — Улыбнулся кривой ухмылкой, повел бойцов за собой.

Отъехали и тут казак мой не выдержал и спросил:

— Господарь, не гневись, человек я простой. — Он говорил как-то недоуменно, напряженно. — Скажи, в чем вина этого… Этого рязанского сотника и того второго? В толк я не возьму.

— Что сам думаешь? — Хмыкнул я, оглядываясь по сторонам и двигаясь к застывшей посреди поля на дороге карете, запряженной четверкой лошадей.

Вокруг бой уже все больше напоминал разгром.

Войска Шуйского сдавались, складывали оружие. Конница, увидев что случилось с лучшей сотней, самыми опытными бойцами, все отчетливее осознавала: смысла биться против нас нет. К тому же, уверен, управления этим флангом никакого уже не было. Старший офицерский состав бежал с самыми близкими. Как это писали в исторических хрониках — с бою отъехал. Средний, да вон он, в лице бояр разит, разгромлен до последнего человека. А младшему гибнуть в отсутствии первых двух — как будто бы и нет никакого смысла и желания.

— Богдан, эти павшие люди, цвет русского царства. — Я скривился, поясняя, почему разозлило меня самоуправство рейтар и их сотников. — Мало того что мы их побили, так и сдающихся в плен… Убивали. Мы что же, разбойники какие?

— Да нет, господарь. — Богдан насупил лоб, явно пытаясь понять. — Но война же. А на войне убивают. Они бы нас не пощадили. Плен, не плен. Тебя точно посекли бы саблей. Или того лучше в плен, а потом на дыбу, а потом еще четвертовать или чего такого. Говорят, с Иваном Исаевичем такое сотворили.

— Говорят. — Кивнул я. — Но, не хочу я таким же быть, как Шуйские и прочие эти царьки. Раз сдался человек, судить его надо.

— Надобно, только… Смута же. — Он ощерился. — Спасибо господарь, за науку. Кажись, понял я. Лучше схватить и допросить, чем голову с плеч.

Не совсем так, конечно, но смысла объяснять лихому казаку более глубоко мне не хотелось.

— Верно все. — Ответил хмуро.

Наконец-то мы добрались до кареты. Людей не было, все разбежались. Лошади стояли, поглядывали по сторонам, пофыркивали. Не нравился им шум боя, что стоял окрест. Хоть и пришло сражение уже в финальную фазу — по факту прием сдающихся в плен, запах пороха, дым, редкие хлопки выстрелов и крики волновали животных.

— Давай, Богдан, посмотри, есть там чего. — Приказал я.

Поначалу думал сам, но мало ли что там. Вряд ли ловушка. Гранат с чеками не изобрели еще. А иной механизм подрыва — это время, да и сложно и приметно. Либо повозка уже взлетела бы на воздух пока мы удирали от бояр, а потом возвращались, либо не подорвется никогда. Ну а сидеть там с пистолем и ждать меня, открывающего дверцу, стрелять, потом пытаться удрать и выжить. Сомнительный план. Верная смерть. Такие фанатики вряд ли найдутся.

Но, лучше проверить.

Казак спрыгнул с лошади, подбежал, привстал на подножку, глянул в оконце, присвистнул. Лицо его стало по-настоящему удивленным.

— Господарь, тут… Э… — Он почесал голову сбоку, уставился на меня. — Труп тут. Какой-то богатый, благородный.

— Открывай. — Я не очень понимал как так и кто там лежит.

Карета выглядела нетронутой. Может быть, проносящаяся мимо бронная конница как-то умудрилась к этому руку приложить. Но сомнительно вроде все они двигались в одном направлении, никто не останавливался

Дверца скрипнула, и моим глазам предстал сидящий на достаточно мягкой лавке внутри человек. Он привалился к стене кареты. Рука была ранена, но некоторое время назад, потому что покоилась и была зафиксирована дощечками.

Но, это было только начало.

В грудь, в районе сердца, был вогнан красивый кривой кинжал — бебут. Очень напоминающий тот, что висел на моем поясе.