Патриот. Смута. Том 9

Глава 9

Двое, влившихся в мои ряды только сегодня представителей от бывшего московского воинства, переглянулись.

Тот, что помоложе был, голову в плечи втянул, как бы показывая — говорить не ему. Уступил старшему своему сотоварищу это право.

— Василий Васильевич Голицын и Шереметев Федор Иванович, насколько знаю… — Начал Воротынский, переведя взгляд на меня. — Они за Шуйского стоят. Но, думаю, больше за веру православную и патриарха Гермогена. И, если скинут заговором Шуйского, как ты Игорь Васильевич, говоришь… — Погладил бороду, добавил неспешно раздумывая. — Думаю, встанут против ляхов и прочих иноземцев на престоле. А значит, могут и за нас встать. За тебя, господарь.

Хорошо, мнение этого человека, князя и боярина весомо. Оно подтверждало то, что я раньше слышал и от Ляпунова, и от Трубецкого. Хорошо, все сходится.

— Значит, собратья, сотоварищи, все упирается в два момента. Первый, насколько далеко войска ляхов от Москвы? Мыслю, Жолкевский сейчас быстрым маршем от Смоленска идет на помощь заговорщикам. Гость наш, Якоб, ты же знаешь, кто из Москвы на запад пошел, какие силы сейчас Шуйский противопоставил Жигмонту. Тебя же Карл послал с ляхами воевать. Скажи, что думаешь?

Исторические реалии были одни, но основное войско-то против нас двинулось, а не на Смоленск через Клушино. Так что тут бабушка надвое сказала, что да как там творится на западном направлении.

Швед вскинул голову. Глаза его были совершенно пусты. Мой разговор и угрозы совершенно выбили его из колеи.

— Что ты хочешь от меня, воевода?

— Что за силы против ляхов из Москвы выставлены? Смогут ли устоять и сколько, по-твоему, продержатся и на каких рубежах?

Он покачал головой, вздохнул.

— Андрей Васильевич Голицын руководит там русскими силами. Он человек опытный. — Скривился, добавил. — Более толковый, чем Дмитрий Шуйский. Из наемников Пьер Делавиль, над французами, основной частью конницы.

Говоря это, Делагарди неприязненно глянул на сидевшего недалеко от него Луи де Роуэна. А я подметил, что плененный француз еще вчера писал письмо этому полководцу, предостерегая против заговора и спешного марша поляков к столице.

— Эверт Горн, — продолжил Якоб, — руководит частью отправленной туда нашей пехоты.

— Сколько их там, швед?

Он оскалился.

— Знаю, что от Можайска к Смоленску выдвинулся передовой отряд. Кто там в полковниках… — Он мотнул головой, показывая, что это не его дело, продолжил. — Их думаю тысяч пять, вряд ли больше. Не больше пяти еще в самом Можайске. Но там люди необученные, преимущественно. Как вы это зовете… Посо… Пошан…

— Посошная рать. — Поправил я его.

Ок кивнул, продолжил.

— Наши с Горном четыре тысячи и три французов.

Приличная сила. Но Жолкевского не смогло остановиться все, по-настоящему крупное, собранное для решения стратегических задач и деблокады Смоленска, войско под началом Дмитрия Шуйского. Если говорить об известной мне истории.

Сейчас же шансов у ляхов больше вроде бы.

Заговор-то уже созрел, переворот вовсю готовится. И силы против них выставлены ощутимо более скудные. Разделено московское войско было на две части. Основное пошло на юг, против меня, и, как оказалось, Лжедмитрия. Не знал Шуйский, что уже нет его, не осталось ничего, вся сила моей стала.

Еще отряды были выставлены заслоном на запад, против ляхов.

Опять же, если верить известной мне истории, клушинская катастрофа случилась двадцать четвертого июня по… По юлианскому календарю, который сейчас и используется. До этой даты еще прилично времени. Две недели выходит. А потом еще от Клушино до столицы.

Хм. Но я подступаю к Москве с юга. Это важный фактор. Сильная угроза.

Будут ли ляхи и сам Мстиславский действовать быстрее, чем было писано в читаемых мной книгах? Войско-то уже перестало существовать.

— Получается по первому вопросу мы не знаем ровным счетом ничего. — Проговорил я задумчиво. — Где Жолкевский и его силы. Плохо. Но надеюсь, какие-то сведения будут. Этим займемся в самое ближайшее время. — Вздохнул, осмотрел их всех. — Тогда второе. А что в Москве? Будет ли Мстиславский и его партия действовать без поддержки ляхов или нет? Настолько сильны их сторонники? Смогут ли Шуйского скинуть сейчас и кремль занять, хотя бы?

— Дозволь, Игорь Васильевич. — Вновь поднялся Романов. — Знаю я этого человека, князя Ивана Федоровича. Уверен, поторопится он. Скинет Василия, или… — Сделал паузу, перекрестился. — Убьет, как его брата посекли, уверен, по его указке, ждать не будет. Войска далеко. Одно разгромлено, и узнает он об этом уже скоро. Гонцами здесь от Серпухова до кремля Московского и за сутки уложиться можно. Думаю, завтра к вечеру уже точно Москва будет гудеть и обсуждать разгром и предательство.

Он замолчал. На него косо смотрели двое представителей бывшего московского воинства. Все же фраза про предательство и наречение их таким словом не внушало им радости.

— Голицыным, двоим, я писал. — Проговорил Прокопий Петрович. — Надеюсь, письма добрались до Москвы. А оттуда до Можайска, до Василия Васильевича. Надеюсь, понимают они угрозу, нависшую над столицей. И будут действовать. Ляхов пускать в сердце самое, негоже.

Народ загалдел. Никому не хотелось, чтобы поляки топтали улицы Москвы, это чувствовалось на все сто десять процентов. Не любы здесь были ляхи.

— Вопрос, поверят ли. — Качнул я головой, повышая слегка тон, чтобы слышно меня в гуле этом было. — Мы же для них какие-то смутьяны, что с юга силу ведут повстанческую.

Народ зашумел еще сильнее, не нравилось им это название сильно, а Ляпунов ответил:

— Чего не знаю, того не знаю, господарь.

— Тихо, собратья, тихо. — поднял я руку успокаивая.

С глобальными делами завершили мы более или менее. Мнишек я решил оставить напоследок, как вишенку на торте преподнести им. Решил я по делам рутинным пройтись.

Начал с Григория.

Тот доложил, что наемники в массе своей перейти к нам готовы, денег в казне достаточно, пока. На слово «пока» он сделал акцент. Если осада Москвы случится, то платить нечем будет. Доложил, что казна московского войска похищена Михаилом Салтыковым, по прозвищу Кривой, человеком, что на рязанское воеводство метил и что именно он и его люди повинны в смерти князя Дмитрия Шуйского.

Услышав это, Романов поднялся, перекрестился и прочел поминальную молитву, сказав, что после военного совета обязательно проведет поминальную службу о князе. Я махнул рукой, дозволил. Дело такое, хоть и противник, но павший, и все же князь земли русской. Уважить память покойника — дело благое.

Дальше докладывал Григорий о том, что в обозе и примерно сколько. Выходило, как и думал я, что налегке все воинство пришло и основные его припасы располагались севернее. На берегах реки Лопасня, где лагерь стоит с ранеными во время моей первой вылазки. Также еще затронул вопрос переформирования конницы по нашему образцу.

Здесь я вмешался, пояснил молодому Репнину, как сотни нужно делить. Сказал, чтобы не затягивал с этим, прямо сейчас вечером, по возвращении, чтобы всех людей огненным боем могущих воевать, выделил и ко мне направил. Их всех мы в сотни уже сформированные вольем. Доспешных всех аналогично, в сотни Тренко.

Ну а воинство старого образца с Трубецким вдвоем обсудить, как переформировать, чтобы среди московских бойцов были люди, которые учить будут слаживанию и военной науке, хоть каким-то ее основам.

Те кивали, соглашались. Работы предстояло много.

Следом Войский отчитался о деятельности госпиталя.

Выглядел он сильно уставшим. Выходило в общих чертах, что помощь всем оказана или оказывается сейчас. Наемники немецкие не рискнули нашей медициной воспользоваться, на что Якоб, сидящий рядом с ним, немного заворчал.

Я же, наоборот, усмехнулся.

Чувствовалось, что швед шокирован качеством предлагаемой нами медицинской помощи.

Доложившись, Фрол Семенович поклонился и попросил разрешения удалиться. Притомился и дел в госпитале по-настоящему много. Хороших хирургов мало, а за женщинами нужен еще глаз да глаз. Волнуются они и раненые порой не позволяют себя оперировать, видя женщину.

Отпустил его, сказал, если руки нужны свободные, пускай берет кого нужным считает, но тот сказал, что уже все сделано, контролировать только нужно самому.

М-да, с предрассудками нам еще лет сто воевать придется. Но первый камешек заложен. И отлично, что началось все с медицины. Когда люди увидят и поймут, что оно реально работает и толк от этого есть практический — веры в нововведения будет больше.

Жизнь и здоровье — когда оно реально работает, первый момент, мотивирующий поверить в твои благие намерения, и верность принятых решений.

Распрощались, дальше слушать продолжил.

Серафим доложил, что войска его хоть и потрепаны, но боеспособности не потеряли, боевой дух высокий. Доспехов много трофейных. Чинят, латают, выправляют как могут и будут использовать. По крайней мере первые ряды, на которые основной удар приходится.

Отметил, что бойцы помогали с ранеными, как могли.

Отлично! Некоторые моменты еще отработать и проработать надо, но в целом он был слегка шокирован тем, как все это могло работать. Раньше то просто похоронные команды после боя ходили. Отделяли живых от мертвых и то не всегда точно. А сейчас в каждой сотне были специально выделены люди. В каждом десятке по задумке, но сейчас, к сожалению, все же в полусотне из-за большого прироста войска имелся человек, знающий что делать с ранами, как перевязывать. Хотя бы в общих чертах понимающий принципы выведения раненого из красной зоны в желтую, а потом и зеленую.

Эти люди сразу же после того, как наемники попятились, приступили к работе. Их сотоварищи помогали чем могли. В основном оттаскивали тяжелых и сопровождая легких.

И даже такая мелочь произвела неизгладимое впечатление. Простой организационный момент и выделение ответственных снизили хаос и как следствие смертность от ран.

Тренко, Трубецкой и Ляпуновы отчитались о потерях.

В целом битва далась нам малой кровью. Причем основной удар пришелся на пехоту, которая для моих дальнейших, самых ближних планов была не так уж и важна. А до столкновения с ляхами уже успеет залатать раны и восстановиться.

— Ну что, сотоварищи, собратья мои. — Вновь поднялся я, когда военный совет переходил к своему завершению. — В большей степени наши новые полковники и гости. Хочу показать вам… — Повернулся к Ваньке, который клевал носом уже некоторое время, пригревшись у печки. — Ванька, приведи нашу гостью, будь добр.

Слуга подскочил, поклонился.

— Да, хозяин, я мигом, я сейчас.

Умчался, а все уставились на меня.

— Собратья, сотоварищи. Прошу отнестись к этому явлению, как к некоей вынужденной мере. Я пообещал нашей гостье, истосковавшейся по светским выходам, хоть какое-то общение с полковниками и людьми благородными. Попрошу ее поприветствовать, а далее, у кого есть дела в войсках, то… Не смею задерживать. Кроме. — Я улыбнулся, смотря на двух французов и голландца. — Наших иноземных гостей я попрошу остаться. Франсуа, Луи и ты, Вильям. Прошу, составьте даме вечером компанию. Развлеките беседой. Она и вы, люди для нас иноземные, думаю у вас с ней больше общего, чем у меня и людей русских.

Те, кто стал частью моей армии совсем недавно и не был знаком с Мнишек, перешептывались.

Прошла минута и в приемный покой вплыла в сопровождении своих трех фрейлин… Как же я мог не догадаться, что она будет не одна. Вплыла Марина Мнишек, собственной персоной. Красивое, очень дорогое, это было даже понятно мне, человеку в тканях несведущему, платье, закрывающее ее от горла до пола. Очень строгое, но на европейский манер выполненное. Такого на русских женщинах я пока здесь не видел, но… Да я и знатных не видел, если уж так судить.

Сопровождающие одеты были проще и чуть более откровенно.

Но все в рамках приличия.

Я смотрел во все глаза на собравшихся. Пытаясь понять, кому она знакома, кто опустит глаза, постеснявшись такой компании, как-то смутившись, а кто захочет говорить с ней, как с представительницей шляхты и самой Речи Посполитой в моем воинстве.

А может, как с Императрицей, которой она себя мнила до недавних пор.

В целом, большинство моего офицерского корпуса больше были удивлены и даже шокированы таким явлением.

— Как и обещал, сударыня. — Улыбнулся я наигранно. — Хочу представить вас своим лучшим людям. Некоторые из них не так чтобы сведущи в известном вам этикете и могут показаться простыми мужланами, но. — Я расплылся в довольной ухмылке. — Можете не сомневаться, все они отважные рыцари. В какой-то мере, в вашем понимании, это лучшие из лучших шляхтичей моего воинства.

Говоря это, я следил за выражением лиц своего офицерского корпуса. Иностранцам было явно плевать на такие слова, но само явление Мнишек вызвало у них вполне понятный интерес. Когда еще можно увидеть на Руси благородную европейскую даму, причем такого уровня?

Улыбались ей, подкручивали усы.

Кавалеры.

Эх, вояки, она же вас в бараний рог свернет и одурачит. Ей палец в рот не клади, откусит по локоть. Но я пригляжу, чтобы невинная беседа не превратилась в какой-то очередной заговор.

Что до остальных.

Больше всего я рад был за старика Войского. Он ушел в лагерь и был лишен этого нервного напряжения от встречи. Романов, при виде Мнишек скривился, глянул на меня, поймал любознательный взгляд, кажется понял суть происходящего. Качнул головой, вздохнул, перекрестился.

Ляпуновы переглянулись. Прокопий коротко кивнул Захарию. Видимо, они что-то для себя решили.

Мои воронежские вояки не особо понимали, что происходит. Да и проверять их я как-то и не видел смысла. Они верны мне до мозга костей. Им эта Мнишек неинтересна, от слова совсем. Если только, как потенциальная жена, да и то. Сомнительно, что они рассматривали ее так. Все же не их поля ягода. Слишком высокого полета птица, а они, хоть и чувствовали мое к ним расположение, пока еще не верили в то, что находятся в одном месте и за одним столом с князьями и боярами. Для меня — они равны им. А сами поверить пока не могли.

Мнишек немного опешила, хотя уверен, она сделала вид, а не на самом деле.

После ее явления последовал реверанс, легкий поклон.

— Госшпода, как я рада вашс всшех видеть. — Лицо ее стало по детски наивным. Ох уж эта маска невинной дурочки, которая может обмануть почти кого угодно. — Я так исштосшковаласшь по сшветским всштерчшам, танцам, музыке или просшто расшговорам о восшишанном. Любви… Она приложила руки к груди. — Лыцарсшкой чшесшти, божшией блашгодатши. А шдесшь так мносшо сшлавных лыршей. Госшпода! Я так рада.

Народ заволновался.

Репнин, самый молодой из собравшихся, покраснел лицом. Остальные переглядывались.

— Моя гостья, Марина Мнишек. — Указал я на нее рукой. — С сопровождающими ее… Фрейлинами. Силой захваченная в цепкие лапы настоящего самозванца, выдающего себя не только за царя русского, но еще и за ее супруга. Видано ли такое, собратья мои! Смеющего называть себя Дмитрием, сыном Ивана Великого. Но на деле оказавшегося мало кому известным человеком Матвеем Веревкиным из северской стороны. Он обманом, уговорами, ложью и силой поддерживающих его ляхов пытался смутить русских людей и взойти на царский престол. — Я переводил взгляд с нее на Трубецкого и добродушно улыбался. — Все ли верно я говорю, сударыня.

Она, слушая меня чуть отступила в тень. Трубецкой напрягся, но про него речи-то не было, и он как-то постепенно отходил от этого напряжения. А вот Мнишек не ожидала такого поворота моей речи. Неужели она думала, что я просто так возьму и позову ее на военный совет?

Самовлюбленная слишком. И я на этом сыграл.

Думала, сможет взять и заплести здесь свои заговоры.

Нет, дорогая моя, здесь ты мне нужна лишь для того, чтобы сказать несколько слов о том, как жестко с тобой обошелся самозванец, а потом, так уж и быть, я позволю тебе пообщаться со своими иностранцами, чтобы они развеяли твою скуку.

Небольшая уступка за нужные и важные мне слова.

Но, Марина Мнишек молчала, замерев в тени.

— Что же вы, сударыня? Неужели столько отважных мужчин, оружных и славных пугают вас? Возможно они возвращают вас в то страшное время, когда вам приходилось томиться в плену у самозванца и присутствовать в качестве спутницы на его военных советах. Не пугайтесь, здесь все славные рыцари и нет головорезов. Таких, как Лисовский например.

Я специально упомянул это имя. Уверен, многим из собравшихся оно было знакомо, и то, что этот человек, по-настоящему страшен и опасен мало кто мог сомневаться. Сущий разбойник и убийца, для которого не было ничего святого.

— Я… Я… — Она никак не могла подобрать слова.

А мне казалось, будь у нее сейчас в руках что-то тяжелое, она точно бы запустила им в меня.

— Господа, видите, сударыне очень тяжело вспоминать о былых временах, и я могу это понять. Девушка иного, несвойственного нам характера, столкнулась с нашим бытом, нашей верой, нашими нравами. Они показались тяжелы ей, но она, стала православной. Перекрестилась по зову сердца. Не так ли, сударыня?

Продолжал давить на болезненные точки, которые нужны мне были для того, чтобы мой генералитет понимал, зачем она едет с нами.

— Сударыня, как только мы встретимся с вашими польскими лыцарями, то сразу же поговорим о возможности обмена или выкупа или иной передачи вас им. Вашим родственникам, к которым вы решите вернуться. Или как-то еще, как вам будет угодно, проведем переговоры, чтобы вы увиделись с вашим батюшкой.

— Сш… Сшпасибо… — Выдавила она из себя шипящее.

Никакого реверанса, никаких действий. Сама стояла столбом, источала гнев. Ее служанки тоже выглядели ошарашенными.

— Собратья, не смею задерживать вас. — Улыбнулся я собравшимся. — Кроме вас, мои отважные наемники. Вас я оставлю в обществе прекрасных дам, а сам займусь важными военными делами.

Народ, перешептываясь, начал расходиться. Я кивнул Франсуа, махнул ему рукой, попросил подойти. Тот протолкался ко мне, насупился.

Я перешел на французский.

— Друг мой, поговори с ними, как принято у вас там, в Европах. Но прошу тебя следи, чтобы эта змеюка. — Я посмотрел через его плечо прямо в глаза Мнишек и добродушно улыбнулся, чем вызвал бурное негодование и приступ холодной, бессильной ярости. — Следи, чтобы она не сплела тут целый кокон своих интриг. Эта паучиха очень опасна, но она нам еще нужна. Как и Делагарди.

— Хорошо, Игорь, я все сделаю. — Он сделал легкий реверанс. — Можете положиться на меня, инфант.

— Благодарю.

Я двинулся к выходу, улыбнулся еще раз Мнишек, которая пылала гневом и злобой. Казалось, еще немного и она взглядом сможет поджигать предметы. Вышел в коридор, прошел на улицу. Дел у меня, с одной стороны, было невпроворот, а с иной все делегировано, и все работает.

На крыльце меня ждал Романов, но я остановил его жестом, вышел вперед, выкрикнул.

— Собратья, сотоварищи. Завтра утром мы выступает на Москву. Частью сил. Вестовых пришлю в скором времени, а пока отдыхайте.

Это несколько ошарашило их, а Романов за спиной моей кашлянул громко.