Патриот. Смута. Том 9

Глава 19

В полумраке я уставился на этого болтливого царского чиновника. Мда, Шуйский, Василий, кем ты себя окружил. Видно же, что этот гражданин, Иван Петрович, ни рыба ни мясо. Он здесь говорит, что случайно попал на собрание заговорщиков. Но, выглядело это все очень слабо, даже — тухло.

Скорее всего, выгадать хотел как можно больше и от родства с Куракиным, и от непосредственно Царя.

— Куракин в Москве, значит. И Мстиславский сам. Так?

— Так, да, господарь, воевода.

— Что Куракин тебе поручил, что сказал.

— Так, я же говорю. Примчался он в дом ко мне и говорит все… Говорит… Говорит.

— Давай уже.

— Про тебя, господарь плохого много, а потом про то, что войска нет и что Шуйского спасать надо и что…

— Спасать? — Я приподнял бровь.

— Да, спасать. У Мстиславского сила есть. Люди верные. Письма писать. Андрею Васильевичу Голицыну. Этому шведу, Горн и прочим полковникам, чтобы… чтобы, значит, к Москве.

— А еще Жигмонту, так?

— То не знаю, господарь, то вон тот вот. Вон там писано же все. Этим вон, человеком посыльным.

— А тебя сюда зачем занесло?

Не клеилось все это. Какой-то бред он нес. Какие-то письма, кому-то писать. Может быть и было это, и Куракин, возможно, действительно думал о том, как войска стянуть к столице. Оставшиеся силы для отпора моему войску. Только вот все они на западе были у Можайска по дороге на Смоленск.

Буйносов-Ростовский пялил глаза, ловил ртом воздух, молчал. Скрывал что-то, думал, и это было видно невооруженным взглядом, как прикрыть свою двойную игру.

— Давай уже. Ты же и вашим, и нашим. Что тебе Куракин сказал, что поручил?

— Просил сюда прибыть. Сказал… Сказал, что денег заплатят. А я… Я, стало быть…

— А ты что сделаешь? Убьешь кого-то? Передашь что-то?

— Я-то… — Он продолжал мямлить.

Я подошел, схватил его за подбородок.

— Говори ты, черт!

— Людей в кремль проведу. Нужных. Но я… Я, нет. Это же… Измена! — Последнее он прокричал.

Людей, значит. Интересно, а где это войско Мстиславского скрывается? Здесь же его нет. Хотя человек тридцать мои бойцы скрутили, а может, даже и больше. Кто-то же разбегался, может это не слуги были, а готовящиеся к дворцовому перевороту, но застигнутые мной врасплох люди.

— Я думал… Думал я… — Тем временем продолжал Иван Петрович поток своих оправданий. — Василий же не доверяет никому. Только брату своему, а тот… тот.

Он смотрел на меня.

— Убили его. Михаил Глебович Салтыков, по прозвищу Кривой, со своими людьми. — Информация должна быть четкой, чтобы противостоять откровенной лжи. — Тоже небось с Куракиным в Москву с позором и вестью о разгроме вернулся?

— Салтыков… Салтыков, не знаю. Куракин ко мне, а я сразу сюда. Я же Василия-то спасти хочу. Он же родич мой. А все против него. Брата убили. Войско разбито. Заговор зреет. Я-то думал здесь верные ему люди собрались… А тут… — Он сипло втянул носом воздух. — Тут как раз и заговорщики.

Интересно, с чего они решили тебе довериться? Выглядишь ты не так чтобы уж очень надежным человеком. Скорее всего, о себе больше думать будешь в тяжелой ситуации. Вот как сейчас. Всех заложил. Хотя во многом я ему верил. Все же не был он предателем. Понимал, что плохо все, что ситуация тяжелая, поехал, а здесь ему считай нож к горлу приставили.

А вот заговорщики то действовать шустро как начали.

— Они же жену мою и детей убить могут. — Он икнул.

— Она сестра Куракина. Он свою сестру убьет что ли? — Что-то не клеилось.

— Он нет, а они. Они! — Он показал пальцем наверх.

Ох, страх, видимо, ему совсем на мозг надавил.

— Давай по существу. Василия убить хотят или что?

— Хотят. — Он закивал.

— Эти вот двое, что здесь. И вон, Лыков-Оболенский сидит, он тоже.

При этих словах я приметил движение.

— Я князь… Я стране… Служу я… — Протянул раненый.

Ага. Голос подал. Все вы здесь, черти, служите. Да так, что от служения вашего люди от ядов мрут пачками, армии погибают под ударами врагов, экономика делится на ноль, хотя по всем законам математики делить на него нельзя, а у вас как-то так получается. В общем. Все вы чертовы служаки гонором своим довели Россию до Смуты и чем дальше, тем глубже вгоняете в нее.

— Так, дальше. — Продолжил я после паузы. — А ты, стало быть, Василия спасти решил.

— Да. Думаю, бежать ему надо.

— Куда?

— Новгород. Нижний. Там сила, там торговля. Людей там собрать и потом… Потом-то мы все себе и вернем.

— Подозреваю, что как только Шуйский из Москвы уйдет трон займут ляхи. — Хмыкнул я.

— Эти… Нет. Нельзя так. Хотя Куракин. — Лицо Ивана Петровича изменилось. — Вот зараза! Игорь Васильевич, господарь, воевода, он же обманул меня, родич еще. Он же… Они же…

Я тоже понял идею. В спешке готовился переворот и была попытка внушить Шуйскому, что все вокруг враги и бежать надо. Кравчего, человека приближенного к трону, ведомо ли брата жены — подговаривают пустить людей в кремль. Он, конечно, денег возьмет, но сообщит. Как верный придворный. А это только усилит недоверие. А там уже, когда совсем в голове у Царя, на троне сидящего, раздрай начнется, там и свершится все. Брат умер, брата жены подкупают, кому верить-то?

— Так, Василий Васильевич Голицын и Шереметев, Фёдор Иванович, они в Москве? Что Шуйский о них думает?

— Голицын у Чертов Польских ворот стоит с полком… — По глазам я увидел, что что-то тут не так. Замялся говорящий.

— Чего? — Встряхнул его.

— Да полк, одно название. Там человек если двести будет и то хорошо. Все же либо на ляха пошли, на Смоленск, либо с Царским войском, что Дмитрий повел на юг. На… На…

— На меня, ясно. Шереметьев что?

В Голицыне я, признаться, сомневался. Он старик был. Сын его на Западе воюет, этот может еще и толковый, а вот отец, что в Москве… Он вдвоем с Дмитрием Шуйским воеводой хаживал, войсками руководил, и каждый раз приводило это к разгрому. Может, конечно, виной всему то, что не один он был, а именно с Дмитрием. Как тот руководит войсками я уже видел. Но, думалось мне, что два сапога пара. И поставили его у ворот больше для виду. Должность вроде бы почетная, но бестолковая. Если враг под стены придет здесь уже и так ясно, всем биться надо. А то, что он полком у ворот командует — как-то даже бессмысленно.

— Ну! — Все же Шереметев был моложе и на Волге, если память мне не изменяет, хорошо себя зарекомендовал. И связь у него была с Нижегородцами.

— В Москве он. Но, заговорщики они.

— А вы, значит, нет. — Я усмехнулся.

— Так, я, я же объяснил. Я…

— Понятно все.

— Оболенский этот. — Махнул рукой на раненого. — Кого привез?

— Чего не знаю, того не знаю. Я же приехал недавно, говорили долго. Поутру думал в Москву мчаться.

— Так, а про отряды, что пустить в кремль, что сказали?

— Так вот, тут человек с полсотни. С Мстиславским в Москве еще столько же, может даже сотня. И еще по городу столько же обретается. Итого сотни две, выходит.

Все понятно. Две сотни врываются в кремль. Страшно. Шуйский, как вариант слушает своего близкого, доверенного человека и что? Людей посылает в Фили? Мстиславского идет убивать? Или бежит?

— Мало как-то.

— Так татей всяких еще окрест… Говорят, они дня за два в Москву пойдут, а там… Там, как жечь-то все начнут.

Вот это уже более логично. А если жечь, страшное начаться может. Так весь город потерять можно. Поджигателей сразу бы вешать, да только как поймешь кто из них кто.

— Ладно. Свободен. — Я махнул бойцам. — Уводите. Этого развязать можно. Но в отдельную комнату и под присмотром.

Те закивали, а я наконец-то, закончив все эти разговоры и расспросы, подошел к раненому Лыкову-Оболенскому и навис над ним. Самое интересное напоследок оставил.

— Ну здравствуй, князь Борис Михайлович.

Он на меня взгляд поднял, усталый, почти безжизненный. Облизал пересохшие губы, сглотнул.

— Здравствуй, Игорь Васильевич. Так же тебя по батюшке. Данилов. — Он кашлянул сухо.

— Что же ты в драку-то полез?

— Князь я. — Он вновь кашлянул. — Не пристало мне без боя сдаваться. Таким, как… Казакам всяким.

— Что же я, по-твоему. — Усмехнулся я ему в лицо. — Казак?

— Ты, нет. А люди твои. Все как один.

— Среди них и дворян много. Ошибаешься ты.

— Дворяне, казаки. — Он вновь облизнул губы. — Все одно. Я князь, боярин, не мне им кланяться.

— А мне поклонишься? — Буравил его взглядом.

— Тебе. — Он попытался рассмеяться, закашлялся. — Видел же я тебя раза три в жизни. Иван Федорович говорил, что никчемный ты человек, мот, рохля…

Я руку поднял, чтобы не чинили ему мои люди никакого зла за слова обидные, послушать хотел. Он тем временем продолжал.

— А смотрю на тебя. Как заново родился. — Вздохнул тяжело, рукой дернул, скривился. — Как тот, кого мне Мстиславский описывал, смог такое сделать? Если даже половина того, что я слышал, правда…

— Не знаю, что ты слышал, Борис Михайлович, но видишь, войско мое к Москве идет.

— Зачем тебе она? — Он качнул головой. — Зачем тебе эта девка? Вижу, ты же ради нее, ради Феодосии здесь.

— Ошибаешься. Я здесь ради того, чтобы Смуте конец поставить. А они… — Я скривился. — Вы, бояре, столько народу со свету сжили, столько потравили и порезали. Столько интриг. Она же наверху, да?

— Да… Не убили ее братья Матвеевы… — Он головой качнул. — Не выполнили приказ. Дурни.

— Что же ты. — Злость во мне закипала все сильнее. — Что же ты, князь, девку-то испугался, убить решил.

— Да на кой она тебе. Без нее тебе же проще. Ты же сам… — Он закашлялся, вздохнул тяжело. Я видел, что сознание постепенно покидает его. От тела шел жар. Раны давали о себе знать. — Бумаги все здесь. Все здесь. Говорил я Ивану Федоровичу. В Москве все надо было держать, там. А он все опасался, что от Шуйского или еще от кого придут. Силой мерятся с ним решат. А здесь, он в своей власти и этот его… — Он вновь облизнул губы. — Ты бы мне водички дал, а. А я бы тебе еще кое-что рассказал бы.

— Воды.

Смотрел, как поят его. Князь пил, хрипел, тяжело ему было. Но целую кружку выпил. Вздохнул тяжело.

— Догнал ты меня. Татарам девку я не передал, не пришли они твоей милостью. — Он мотнул головой. — Ляхи не успели, а ты… Ты Игорь, успел. Рюриковна она, кровь от крови, плоть от плоти. Свидетельства есть, бумаги все. Только… Только прах это все. Сейчас кто силен, тот и прав. Люди в любую дурь поверят. Вон… В Димитрия-то воренка, поверили.

— А я думаю, Борис Михайлович, что сила, она в правде. С кем правда, тот и сильнее. — Улыбнулся, перефразировав слова из известного фильма, вышедшего на смене девяностых и нулевых.

Он попытался рассмеяться.

— В правде. Ну так еще служанка ее есть. Врач, но он такой себе свидетель. Повитуха… Померла она. Три года как.

— Так что за история.

Он уставился на меня, улыбнулся безжизненно.

— Смешно. Здесь в тереме одна царевна сидит, как в сказке. А за рекой, в монастыре Новодевичьем, вторая. Ксения, знаешь про нее?

А это интересно. Не помнил я, что в известной мне истории с ней в это время было, а оказывается вот оно как. Как сложилось-то. Только… А что мне с ней делать? Она же не то чтобы царевна. Феодосия, если верить бумагам, дочь последнего Рюриковича, Федора. А Ксения тогда кто? Выходит, дочь человека, власть захватившего силой. Хотя если так подумать, натерпелась она ужасов немалых, что есть, то есть.

— Устал я. Раны тревожат, пусти отдохнуть, Игорь Васильевич. Я же не сбегу никуда. Куда мне. Набегался.

— Хорошо. Ты мне только скажи, а чего у вас с Филаретом-то вышло? — Смотрел на него пристально.

— С тестем. — Он закашлялся. — Да так, во мнениях не сошлись. Размяк он. Насмотрелся на Тушинский лагерь и решил, что лучше уж Царь крепкий, чем вся эта сволочь. Так-то… Так-то я с ним согласен. — Князь улыбнулся слабо. — Только мы Царя хотим другого, короля. И чтобы как там, как в Польше. Вольностей побольше. И будет тогда жизнь, слаще меду.

Ага, у тебя будет, а то, что тысячи людей помирать в бесправии будут и что магнат один, и слово его десятков слов простых шляхтичей стоит, тебе невдомек. Ясно все. Извечная проблема Руси Матушки. Бояре хотят воли побольше и наделов пожирнее, а простой люд да дворяне, как посмотрит на то, что творят эта хунта упырей магнатов, так за сабли берется и Царя сильного на престол ставит, чтобы он всю эту сволочь к ногтю прижал.

Да и не только у нас так. Многие королевства Европы через такое прошли. Центральная власть опирается не на самых богатых, которые грызутся и с ней и друг с другом похлеще бешеных собак порой, а на купечество и простых дворян.

— Увести. Перевязать и… постарайтесь, сотоварищи мои, чтобы не помер он от раны. Князь как-никак.

— Спасибо. — Прохрипел Оболенский. — Спасибо, Игорь Васильевич, уважил.

Его вывели.

Я вздохнул, посмотрел на стол, на оставшуюся охрану. Григория и писарей моих штатных явно не хватает. Бумаг здесь было очень и очень много. Подшивки целые с письмами с перепиской. Рядом лежали вестовые грамоты, которые Чепчугов к ляхам вез.

Абдулла, пока я допрашивал людей, притащил снизу еще и колдовские какие-то бумаги, стоял у дверей вместе с двумя бойцами.

— Чего нашел?

— Шайтан баба. Сихр она, точно сихр. Писания грязные. — Он скривился. — Нашли много корни, травы, камни… Это, как… Мука…

— Порошки. — Проговорил один из бойцов.

— Да. Параши нашли много.

Оговорка вышла вполне знаковая. Я потер лицо ладонью.

— Кладите.

Следом явились бойцы, которые занимались допросом пленных. Они еще до того, как я отдал приказ об отбое и откладывании всего этого, ждали, чтобы мне доложить. В общих чертах пояснили за ситуацию в поместье. Это было хорошо, но идти и жестко прессовать, допрашивать с пристрастием Форму Кремня мне казалось глупой затеей. Как и Колычева. Да, они могли раскрыть что-то большее, но, казалось, не стоит все это потраченного времени.

Мне сейчас надо что-то с воротами делать. Как-то в Москву входить.

Если в общих чертах, то выходило, что Кремень, как я помнил из потаенных воспоминаний прошлого себя, занимался здесь сбором всяких лиходеев. Если переводить на мой язык. То деревенька Фили или Хвили, как говорили местные, представляла собой настоящий террористический лагерь. Здесь нанимали, обучали и отправляли на различные задания всяких бандитов, головорезов и лиходеев. Всех мастей и статей. От простых разведчиков и соглядатаев, до таких, как Маришка и люди вокруг нее, как Жук. Воспитывали из простых воров и убийц настоящих упырей, готовых за звонкую монету творить по-настоящему страшные вещи. Учили не щадить никого и ставить превыше всего достижение цели.

Какой?

Выходило, что поставленной Мстиславским через Форму Кремня.

Сейчас здесь нам удалось захватить порядка полусотни головорезов, готовых идти в столицу, жечь, резать и творить там разбой. Был у них план, как все это обустроить и создать настоящий хаос. Это все очень напоминало операцию прикрытия. Пока творится беспредел и верные Шуйскому люди пытаются его как-то решить, более тренированные в боевом плане отряды просачиваются в Кремль и там учиняют резню.

Прикрыться хаосом и свалить Шуйского — вот такой план прослеживался.

Были среди захваченных и матерые убийцы, и совсем новички, молодые казаки и дворяне, лишившиеся всего из-за Смуты. Кто-то служил уже не первый год и должен был возглавить отряды. Кто-то был здесь всего две недели. Контингент совершенно разный, но… Всех их ждал суд и наказание. Все они, помимо того, что хотели усугубить Смуту еще и могли быть обвинены в подготовке поджога и массовых нападений на москвичей.

Судить их всех мне было некогда. Придется оставлять здесь гарнизон, охранять, допрашивать, судить.

Да и Феодосию мне куда девать-то? Не с собой же ее тащить. Видимо, Фили-Хвили станут на несколько дней моей тыловой базой.

Выдал указания, до зари вестовым разъезжаться. В дозоры выйти на север, юг и запад. Особенно на запад, чтобы понимать, что там творится и держать руку на пульсе. Если ляхи или какой-то крупный русский отряд появится, сразу сообщать. Также к войску слать гонцов, чтобы шли силой всей сюда. Все же здесь у нас мост захвачен. Переправа в наших руках. Дальше дело техники.

Да, ждать войско еще несколько дней, а действовать надо уже сейчас. Но, выдать указания обязательно нужно.

Повозившись примерно до полуночи, я решил что на сегодня достаточно. Завтра очень ранний подъем и очень много дел. Нужно отдохнуть хотя бы несколько часов.

Стащил доспехи, разделся до исподнего. Сходил до колодца, который тоже охраняли мои бойцы, обмылся слегка, освежился. Вернулся в приемный покой и, разместившись на одной из лавок, вырубился почти сразу.

Проснулся, казалось, сразу же. Хотя и отдохнувшим немного. Темно было еще, одна свеча только горела, дозорные, сменяющиеся, поддерживали такой уровень освещения.

Как и думал, утро мое началось еще до рассвета. Прибыли гонцы от Чершенского.