Патриот. Смута. Том 9

Глава 7

К мужским негодующим голосам добавились женские. Один, потом второй, третий.

Польский! Черт, что там эта Мнишек о себе удумала? Опять какие-то интриги.

Но, все удовольствие от томного пребывания в бане, парения, наслаждения жаром было вмиг потеряно. Процесс, как бы продолжался, никуда естественно, в мгновение ока он не ушел, но шум за стенами не давал отвлечься от суетности бытия. Расслабиться, потомиться в неге.

— Черт. Мнишек. — Зубы мои скрипнули.

Выругался крепко, поднялся, обмотался тряпицей — полотенцем, по пояс. Махровых здесь еще не было в таком достатке, чтобы в каждой бане. Поэтому обычным, домотканым. Через предбанник вышел на крыльцо бани.

Злость бушевала, прервали мой отдых, да какого черта-то!

Всмотрелся.

Взору моему предстала достаточно потешная картина. Служилые люди, охрана, не пускали полячек к бане. Действовали они достаточно аккуратно, понимали, что Мнишек моя гостья и дозволено ей много. Дай в нос прикладом, господарь в моем лице, за такое точно спасибо не скажет. Повесят еще за самоуправство и членовредительство. Но приказ-то был простой — никого не пускать. А эти старались пройти.

Мнишек в платье замерла, сжав кулаки, и кричала громко:

— Да как вы шмеете, чшершти. Я шляхтянка, я… я… — На язык наворачивалось императрица, это прямо чувствовалось, но вся ее интрига со Лжедмитрием-то раскрылось. Все понимали, что ради власти она и козла черного готова мужем своим назвать, коли его массы государем всея Руси считают.

Две ее служанки, пытавшиеся прорваться, все же получили от моих бойцов. Так, больше для острастки. Одну, видимо, толкнули, и она отлетела к стене терема, вжалась в него и больше не лезла. Понимала, что могут и похуже чего сделать. Вторая держалась за руку, злобно смотрела на бойцов. Синяков и ссадин я не приметил, все в рамках… Я бы даже сказал для ситуации военного положения и семнадцатого века даже в рамках приличия.

Это была настоящая провокация.

Наши русские женщины вообще не полезли бы никуда. Все, кого я видел, вели себя тише воды и ниже травы, не отсвечивали и боялись.

Хотя, с иной стороны, от бойцов по отношению к ним никакого негативного и тем более насильственного действия я тоже не видел. Сколько слобод, поселков и городков мы прошли — везде все было как-то обыденно.

— Госшударь! — Закричала Мнишек, увидев меня. — Госшударь! Осштановите этих… Этих расшбойников. — Она с этими словами кинулась в очередную атаку, в прорыв.

Служилые люди, чуть опешив, все же не пустили. Один преградил ей путь. Встал как вкопанный, руки к телу прижал, ловить ее собрался, видимо.

— Назад! — Закричал он.

— Так! — Выкрикнул я. — Служанок долой, а вы шляхтянка, извольте объясниться, что здесь происходит!

Марина остановилась, кивнула двум своим подчиненным, и они медленно двинулись в сторону бокового входа в терем. Уставилась на меня.

— Госшподарь, мне было обесщано… — Она прижала руки к груди. — Я не могу жшить в этом ужшасе посштоянножго похода. Не помыться, не питаться, не утолить сшажшду.

— Сударыня. — Я был резок. — К вам приставлен мой лучший человек, слуга, Иван. — Говорил твердым голосом, все больше понимая комичность ситуации. Стою в одном полотенце, посылаю лесом знатную шляхтянку, дочь крупного польского магната, аристократа и жену человека, который называл себя русским царем, и даже правил где-то с год, а затем жену еще одного человека, который выдавал себя за первого ее мужа.

— Васш Иван, сусщий мусшлан. — Она вскинула подбородок. Отвернулась слегка. — Вам сшоверсшенно на меня плевать. Я васша рабыня, пленная. — Она подняла обе руки, выставила их вперед, как бы призывая их связать. Добавила — Так прикасшите вашим касшакам меня сшвясжать.

Ох, началось. Чего же это ее так расперло? Вроде бы у нас был уговор. Я обещал не ссылать ее в монастырь и даже сделать какие-то возможные преференции. Пенсия там, жилье в Москве и чертова ванная! А она будет мне политически помогать со своими ляхами и не… Не творить вот всего этого.

Но сейчас я понимал, что у нее был план пробраться ко мне и либо соблазнить, либо что-то сказать с глазу на глаз.

Что? Да скорее это очередная попытка пустить мне пыль в глаза и показать свою важность.

— Значит так, шляхтянка. — Я уставился на нее и раздумывал. — Я сейчас закончу свои дела, и вас, с вашими слугами пустят мыться. Это раз.

Ее этот ответ не очень устроил. Она точно этим действом планировала повысить мое расположение к ней. Но невозможно повысить то, чего нет. Я считал ее хорошим игроком, опасным политическим противником и в какой-то мере даже, пока что, союзником. Временным и готовым в любой момент кинуть меня ради больших преференций, но все же союзником. Выбора у нее не было, а мне было выгодно ее использовать.

Вот она и хотела, чтобы мы поменялись местами. И использовать уже начали бы меня. Но нет. Как говорится — хрен там плавал.

— Второе. — Процедил я довольно злобно. — Вы разочаровали меня. Я надеялся, что у нас был уговор. И вы не станете мне докучать.

— Я? — Она наигранно сделала глазки, все, больше превращаясь из роковой, требовательной и боевой женщины, пытающейся прорваться сквозь моих служилых людей в наивную дурочку, которой конечно же не являлась, но весьма хорошо играла роль. — Я вам докусшчаю?.. Я не видела васш усше несшколько дней, за сшто вы так сжесштоки сшо мной?

— За то, что вы очень хорошая интриганка, а я занят более важными делами, чем тратить время на болтовню. — Смотрел на нее, улыбка играла на моем лице. Будь бы на моем месте здесь и сейчас реципиент, тот самый Игорь Васильевич, место которого я занял, то все было бы сделано так, как хочет она. И стража была бы снята, и баня у нас была бы совместная, и, вероятно, в ближайшее время мы сочетались бы браком.

Но. Я совсем иной Игорь.

Тот бы не смог привести сюда войско, выиграть несколько битв, раскрутить клубки интриг и оказаться в одном решительном броске до Москвы.

Мнишек ошарашенно смотрела на меня. Не верила своим ушам.

— Третье. Если вы засиделись, то сегодня я могу предложить вам посетить мой скромный пир в честь победы над московским воинством.

— О мой рыжцарь, вы одершжали верх над этими варшваршами, вы…

— Марина. Мы оба знаем, что вы говорите это только, чтобы разжалобить меня, и чтобы я стал чуть благосклоннее. Давайте перестанем играть в эти игры. — Я усмехнулся. — Моя стража стоит сейчас и краснеет. Приведите себя в порядок, и когда будет можно, за вами будет послано. Мой Иван, тот самый неотесанный мужлан, вам сообщит.

Она вскинула носик, выпалила.

— Вы не сдерсжшали сшлово. Я не полужчила сшвою ванну.

— Согласен. Здесь моя вина. — Вновь усмехнулся. — Как только в городе, где мы будем найдется ванна, ее вам сразу же доставят, а пока обходитесь исконно русскими средствами. Баня и лохань. А также советую не нападать на Ивана. Если с ним что-то случиться, я приставлю к вам менее компетентного и менее терпеливого человека. Вам ясно?

— Ясшно. — Проговорила она холодно. Той юной девочки, дурочки и след простыл.

— Если вы хотите что-то сказать серьезное, что касается нашего договора и наших взаимовыгодных отношений, можете изложить это Ивану. Если я найду это полезным, не сомневайтесь, я пришлю за вами.

— Ясшно. — Вновь еще более холодно проговорила она. — Игорь Васильевич, вы… Вы дейсштвительно пугаете меня.

В словах ее не было никакой иронии. Говорила она откровенно, не играла.

— Вы единсштвенный, кто… Вы, дьявол. — Она скривилась в злобной гримасе. Повернулась резко и быстрым шагом двинулась в свои комнаты. Даже побежала.

— За вами пришлют. — Кинул я вдогонку.

Бойцы выглядели невероятно ошарашенными.

Я выдохнул. Черт. Безумная, хитрая баба. Она же не перестанет пытаться заполучить хоть какое-то влияние на меня. Военный совет, ее появление там. Мне это было важно. Зачем? Есть некая мыслишка, может, и лишняя, но… Да и в целом, лучше ее, чем этого невероятно пессимистичного, впавшего в лютейшую депрессию Матвея Веревкина. Хотя его желающим тоже можно показать.

Чертыхнулся, пошел одеваться в принесенные Ванькой одежды.

Скрипнула дверь и чуть ли не нос к носу столкнулся со своим слугой.

— Господарь. — Он был бел как мел, его немного потряхивало. — Господарь, вы простите меня, простите. — На колени опустился. Чуть не ревел. — Простите, недоглядел я.

— Чего стряслось?

— Мнишек… Она…

Неужто повесилась? Да нет, не может быть. Такую девку простым окриком не возьмешь.

— Это я недоглядел, я виноват, не гоните только.

— Да что стряслось-то, ты толком говори.

— Так она, она же к вам тут…

— А… — Я рассмеялся от души. — Разобрались. Бывает. Слушай…

Тут мне в голову пришла невероятная идея.

— А может женить тебя, а?

— Женить, а на ком. — Ванька дернулся, стоя на коленях, уставился на меня. — На ком господарь?

— На ней?

— На… Ней? — Он сглотнул. — На Мнишек?

— Ну а что. Ты считай стряпчий, постельничий и кто там еще по этой, дворовой градации, а? Кто там господарю за делами его житейскими следит?

— Я… Стряпчий? Постельничий? — Видимо, мои слова привели его в шок ощутимо больше, чем предложение бракосочетанья со шляхтянкой. — Я… Холоп я ваш. Я…

— Встань. Сам говоришь, женщина она с норовом, но красивая. Ты парень что надо, толковый. Может сойдетесь?

Я это сморозил изначально ради шутки, чтобы вывести своего слугу из состояния полного одурения, а вышло-то наоборот. Ввел в еще больший шок. С таким шутить опасно на Руси семнадцатого века. Холопа за знатную шляхтянку. Ну а что. И ей это гонора поубавит, и ему, Ваньке, даст понимание, что человек он близкий к трону. А как иначе, ведь близкий — я без него как? Новых как-то искать? Зачем — справляется же со всем человек. Пускай и холоп. Это же перевести в свободные, несложно. А знатность, для меня она никогда роли не играла.

Ладно, шутка зашла слишком далеко.

— Я… — Ванька до сих пор в шоке прибывал.

— В общем так, ты подумай. А пока давай-ка, помогай.

Будь одежда семнадцатого века похожа на привычную мне из конца двадцатого и двадцать первого, я бы услугами слуг особо-то и не пользовался. Зачем. Но облачаться к столу, к пиру было не так-то уж и просто. К тому же жарко было на улице, хоть и вечер. А надевать надо было и рубаху, и кафтан, и еще один.

Посмотрел я на все это, принесенное слугой, плюнул.

— Один надену, верхний только.

— Так это… — Ванька вышел из ступора. — Не по статусу. Вам бы шубу еще, хозяин.

— Ты что, с дуба рухнул. — Я откровенно разозлился. — Какая к чертям шуба?

— Песцовая лучше.

— Хочешь, чтобы я от жары помер, Ванька. Бросай это дело. Так пойду.

— Как хозяину угодно.

Вышли мы, двинулись в терем, к главному крыльцу. Холоп мой шел за спиной и бубнил про себя повторяя.

— Я… стряпчий. Я… постельничий. А ведь… Да нет, не может быть. Хотя, если подумать-то… А в чем разница? Я… постельничий… Господаря… стряпчий.

Его мои слова точно привели в настоящий шок.

— Ванька. — Остановился я у самого входа, взглянул на него. — Как прикажу, ее приведешь. Дело для нее будет.

— Ее? — Он вышел из своих раздумий.

— Да, ее. Мнишек. — Ответил уже тише.

— А, да, хозяин.

— Идем.

Мы вошли в коридор из приемного покоя слышались голоса. Охрана стояла на своих местах и при виде меня подтягивалась и тут же кланялась.

Вошел, еще не все были в сборе, но народу было прилично.

— Рад видеть всех. — Проговорил с порога и двинулся к креслу во главе. Своему импровизированному трону, выходит.

Людей было прилично, но еще не все. Пока что отсутствовал Григорий, но я так и думал, что он задержится. Войский и Делагарди, уверен, они явятся вдвоем. Один привезет другого. Все же им обоим из госпиталя. Якова не было. Да и вряд ли явится он, хотя гонца к нему я послал. Ранен он сильно. Так-то, надеюсь выкарабкается, но это не как у шведа — ранение. Неприятное, без пары пальцев остался, но не смертельное. Моему верному сотнику досталось сегодня крепко.

Разместился за столом, взглянул на всех. Усталых, немного напряженных.

За спиной замерли двое моих верных телохранителей. Пантелей и Богдан.

— Рад видеть вас всех. Пока дожидаемся остальных, думаю, можем приниматься пока за угощения, а кто опаздывает, потом присоединится.

Хмельного на столе не было. Я строжайше запретил. Только квас, морс и что там еще Ванька со слугами выдумал. Да, битва выиграна, но впереди еще очень и очень много работы. Сложной, военной и административной. Войско наше увеличилось в два раза считай. Больше двадцати тысяч голов. Множество коней. Еще госпиталя. Все это снабжение и снаряжение. А это на меня, на нас нагрузка.

— Здрав будь, господарь наш Игорь Васильевич. — Проговорил Тренко поднимаясь. — Победа, что одержали мы, заслуга твоя.

Поклонился сел.

— Ваша эта заслуга, собратья. Тех, кто в бой полки вел. И тех, кто не повел их с иной стороны. — Я посмотрел пристально на бывших генералов московского воинства. Так-то как-то выходило, что было их здесь пока всего два.

Первый, уже знакомый мне князь Воротынский, Иван Михайлович. А вот второй, кто это?

— Представься, не знаком ты мне. — Обратился я к достаточно молодому парню, что сидел на дальнем конце стола.

Тот неуверенно поднялся. Заговорил чуть сбиваясь.

— Господарь, Игорь Васильевич. — Слова эти дались ему нелегко. — Репнин, Пётр Александрович. Выбран сотниками конными, чтобы над ними стоять, по твоему указу.

Хорошо, молодого выбрали. Или все настолько плохо, после побиения бояр, что больше-то из знатных и нет никого?

— Рад тебе. — Махнул рукой, показывая, чтобы садился.

— В коридоре раздались шаги, и все недостающие явились. Здесь был и мой каптенармус, и Фрол Войский, старик медик. Мой Абдулла, который глаз не спускал с Якоба. Сам швед двигался слегка покачиваясь. Все же не очень хорошо ему было от раны. Но от встречи не отказался.

— Куда сесть прикажешь, господарь. — Вздохнув, проговорил Григорий.

Я указал место вблизи себя, поднялся, махнул рукой Войскому. Делагарди тоже разметили. Татарин мой чуть помявшись, занял место за спиной в компании двоих моих телохранителей.

— Собратья! — Проговорил я громко. — Сегодня мы без мест сидим. И не царь я, избранный. Знаете вы все это, ну или почти все, кто присягу давал и слушал.

Увидел я, что швед уставился на меня с непониманием.

— Сказать хочу, важное. Сегодня мы Смуте русской надлом сделали. Уверен, хоть не точка это еще, но уже победа крупная. И не тех, кто со мной пришел над людьми московскими, нет. Нет! — Добавил громко. — Это победа здравого смысла, веры, надежды над безумием Смуты. Все мы, люди русские. Нам нужно собраться всей землей, и коли не оставил нам Иван Великий и сын его наследника, выбрать его. Выбрать достойного и Сильного. Перестать убивать друг друга. Изгнать иноземцев с земель своих. Татей всех разогнать да повесить и мир устроить на земле нашей. Так мыслю.

Повисла тишина. Уверен, большинство со мной согласны были, а вот новоприбывшие удивлялись, как так выходит, что человек, ведущий крупные силы к столице, одержавший сейчас победу, говорит не о своем воцарении, а о Земском Соборе.

А я тем временем продолжал.

— Знаю я, что здесь есть швед. И не хочу словами своими обижать его. Но так скажу. Будущее земли русской должны решать русские люди. На Соборе всеобщем, всей Землей собранном. Я в этом перед войсками клянусь и от них клятвы требую. Так и сейчас скажу. В Туле уже печатаются письма, призыв к тому, чтобы делегатов земства слали в Москву, чтобы собирались люди. Юг уже здесь. Думаю, мы и есть, войско наше — вполне может стать основой собора. Север, запад, тоже должны участвовать, и вот что я сказать хочу.

Набрал побольше в грудь воздуха.

— Не верю я, что сами мы не сможет себе царя выбрать. Не верю, что среди всех людей нет достойного человека. Не нужен нам король шведский, каким бы хорошим и правильным он ни был. У него своя земля, свое королевство. Не нужен нам Ваза, ни Жигмонт, ни сын его, Владислав. И татарин нам не нужен. Зачем нам они? Сами, своими голосами договоримся и посадим человека, достойного, православного, сильного. Чтобы он Землю нашу от всех иноземцев сберечь мог и там, где неправда была, Смутой вызванная, правду законом и порядком, волей своей установить.

Остановился, посмотрел на них.

— Ура!

— Ура! — Ответили они достаточно слаженно.

— Господарь. — Взял, чуть подождав пока шум утихнет, слово Романов. — Отчего ты от трона сам отказываешься? Отчего говоришь нет, когда все за тебя. И кровь твоя… — Поднялся он и уставился на меня. — И чудеса те, о которых слышал я от людей служилых в войске твоем, и сын хана признал тебя, и сам господарь. — Он перекрестился широко, поклонился. — Победы дает и знамения. А ты отказываешься.

Ах ты же черт, Филарет. Почему?