Патриот. Смута. Том 9

Глава 6

— Господарь… — Начал служилый человек неуверенно. — Михаил Глебович этот. Да, он из рязанских. Знаю, что спорили они часто с Захарием Ляпуновым. А еще он на него Шуйскому… Кха… — сбился.

— Доносы писал?

Так-то Захарий да, к нам перешел, кинул Шуйских и в целом доносы, как оказалось, имели под собой вполне реальные основания. Но вот причина какова? Вряд ли тот, кто нож в сердце Дмитрия загнал, хотел для него же каких-то преференций. Скорее руками более сильного убрать своего конкурента в политической борьбе за умы рязанские.

— То не знаю. — Человек малость опешил.

Вокруг нас проследовал отряд бронной конницы. Люди мои следили за порядком, размещали бойцов войска московского, выдавали им провиант. Ночевать им всем здесь. Только потом на марше вольются их части в мое воинство.

— Знаю, господарь. — Продолжил он. — Слышал сам, что говорил не раз о том, что верить Ляпунову нельзя. Когда их ставили на правый берег Лопасни, всех. Не хотел идти, говорил, что перебьют его людей. Отдельно потребовал свой личный обоз ставить. Ну и…

— Прав был. Ляпунов же к нам перешел.

— Выходит. — Он глаза опустил.

— А что там было?

— Да… Господарь. Ночь же на дворе стояла. Отбой, лагерь спал уже, после твоего, господарь, удара. — Он как-то потупился, подбирал слова, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего. — Ну и шум, гам, крики, стрельба. Взорвалось что-то. Я утром уже, когда к маршу готовились, узнал, что Ляпунов войска свои на юг увел, а Салтыкова тогда Шуйский одарил.

— Одарил?

— Ну… Да, выходит. Говорят, шубу со своего плеча отдал и к себе приблизил. Ведь он его предупреждал. Он же, как говорят, предложил и наемников первыми послать. В бой. И когда те по центру становиться стали… У многих это же гнев вызвало. Как можно, чтобы немцы какие-то, а по центру. Но этот их, Делагарди, прислал гонца, что только так и никак. Салтыков Дмитрия убедил, что решение это верное.

— Ты все слышал?

— Да, я… Я как раз там был, чтобы понять, куда сотню свою вести. Слышал. Салтыков говорил, что обождать надо, пока немцы вас… — Он дернулся, замолчал.

— Давай уже, говори. И так все ясно. — Хмыкнул я.

— Салтыков предложил такой план. Немцы вас бьют, людей теряют, платить, значит, меньше придется. Еще ухмылялся и говорил, что Делагарди их этот, сам себе свинью подложил. Сделал так, как они и хотели.

— А чего вы ему на помощь-то не пошли? — Смотрел я на него пристально, изучал. — Только давай, без вот этого всего. Что, мол, царя истинного углядели. Как есть. Я ложь чувствую, за нее наказываю жестко.

Он явно опешил, воззрился на меня.

— Так это… Мы бы пошли, коли велено. Но приказа не было. Мы и ждали приказа. Вы же это лучше у людей Шуйского, что при нем… У бояр.

— Нет бояр больше. Салтыков этот весь ваш штаб перерезал. Там три холопа осталось и один рында, чудом спасшийся, но с головой отбитой. Не помнит толком ничего.

Я решил сразу открыть карты. Пускай видит, что господарь перед ним не скрывает ничего, говорит как есть. И от него требует того же.

— Салтыков этот ваш с людьми своими хуже для вас Ляпуновских людей стали. Те просто к нам ушли, а эти. Эти в самое сердце ударили. Заговор в войске давно зрел.

Двое бывших московских вояк переглянулись.

— То-то мы это…

— Чего? — Я пристально на них уставился.

На этот раз заговорил второй.

— Да воеводы, полковники, если по-новому, все к Шуйскому в шатер ходили, все красовались друг перед другом. А дозоров-то нет. Я у своего спросил: как так-то. А он мне, дурак, говорит. Мы по своей земле идем. — Пожал плечами. — А где она своя, коли везде разбойники, да тати напасть могут и самозванцев десяток…

Он вдруг осекся, побледнел.

— Толково говоришь. Только про самозванцев забудь. — Я ему улыбнулся недобро. — Тот, что Дмитрием звался, с нами едет. В клетке. — Тут я, конечно, покривил душой, просто в обозе под охраной. — И Мнишек едет. А мы идем, Собор Земский собирать. Нам самозванцы… — Я провел ладонью по подбородку. — Вот здесь вот все эти самозванцы. Мы за Землю русскую воюем. И об этом сейчас поговорим. Присягу пора принимать, коли на дело вас отправляю.

Двое замялись, а мои сотники закивали. Тот, что в броне был, произнес.

— Слава тебе, господарь наш. — Негромко так произнес, но душещипательно, потому что от сердца самого.

Дальше началось все это рутинное действо с присягой.

Малому отряду этому первым пришлось меня выслушать, говорить то же самое, что и всегда. Про Землю и про собор. Что не ради моего воцарения воюем мы, а ради того, чтобы сильного Царя всей землей на престол посадить.

А дальше пошло дело.

Служилых людей бывшего московского воинства поднимали, строили. Примерно в каждой партии было человек по пятьсот. Так сделано было, чтобы все слышали меня и друг друга. Я со своей легкой рейтарской полусотней ездил туда-сюда. Говорил, говорил, говорил.

Ритуал этот повторялся из раза в раз.

Во фланге, где Шуйский стоял, пришлось десять раз проделать эту операцию. Потому что по пять сотен не получалось ровно. Потом пришла пора пехоты, стрельцов и еще одной тысячи конной.

Там попроще было.

Стрелецкое воинство произвело на меня крайне положительное впечатление — люди максимально собранные, дисциплинированные. Лучшие из лучших. Да, были среди них и седые мужи, прямо деды. Не старцы, но видавшие виды. А еще присутствовали прямо молодые, считай безусые парни, но костяк был ладный, и дисциплину они знали хорошо. Попросили все разом одной тысячей присягу принять. Сказали, что негоже им делиться на части, потому что все они — люди избранной тысячи стрелецкой. И кто первый, кто второй, еще делить потом начнут.

Присутствовал сам Воротынский, Иван Михайлович, первым стоял перед стрельцами, на меня смотрел.

Муж в летах, с пышной окладистой бородой, в бахтерце, одетом поверх темного кафтана. Одетый без излишеств, больше по-военному, для похода, а не для какого-то приема. Чем отличался прилично от видимых мной раньше представителей московской знати.

Хотя, скольких я из них видел-то?

Подъехал он ко мне еще до присяги, пока стрельцы строились. С сопровождением Ляпуновых и Романова, вгляделся, пробасил:

— Здрав будь, Игорь Васильевич Данилов. Знавал я отца твоего. Славный муж был, отважный ратник.

— Здравствуй, князь, боярин Иван Михайлович. Рад я, что не в сече встретились мы, а договориться вот так получилось.

Он мотнул головой.

— Да, чудно. Казалось бы. Мы тебя бить шли. Всей ратью московской. А вышло то, что… — Он погладил свою пышную бороду. — А вышло так, что ты за веру православную сам стоишь. Скажи, боярин, воевода… Господарь. — Это слово он как-то аккуратно произнес. — А что с Дмитрием нашим, с Шуйским? Жив ли.

Я криво улыбнулся.

— Беда с ним произошла. Доверился не тем людям.

Смотрел на меня князь пристально, да и Ляпуновы уставились, слушали в оба уха, как и Филарет.

— Рязанец, Михаил Глебович Салтыков со своими людьми, заговор учинил. Убит Шуйский и все, кто с ним были. Казна войска пропала.

Я смотрел ему прямо в глаза, хотел понять, знает ли он что-то об этом. Хотя, думаю, если бы знал, уже бы несся на север с похищенными деньгами к Мстиславскому.

Повисла тишина, которую Романов прервал.

— Салтыков. — Прошипел он гневно. Резко изменился в лице, перекрестился. — Господь милостивый. Надо бы службу служить. Хоть и… Хоть и воевода он, что против нас стоял, но князь все же. Боярин, брат…

Здесь он сбился.

— Брат человека, на троне, сидящего в Москве. — Подсказал я ему.

— Верно господарь, все так. Дозволь.

Я все отчетливее понимал, что завтра войско в новом составе выдвинуться к Москве не сможет. И зрел у меня, в связи с этим достаточно интересный план.

— Да, служи, отец. Только вечером у нас совет. Дела военные и застолье. И скажи, а что, знаком он тебе.

Романов выдержал паузу, вздохнул.

— Из прошлой жизни еще. Он же не рязанец. Это он за воеводство в Рязани борется, вот и с ними стоит, против Ляпуновых. А так… Да чего уж. Грех на мне. Прости, господь. — Перекрестился вновь, целых три раза, посмотрев на небо и привстав на стременах, заговорил громко. — Грешен я господь, ибо ненавистью к этому человеку до сих пор пропитан, не простил его, хоть ты велишь мне это делать. Не могу…

Уставился на меня.

— Не могу господарь, Михаил Глебович Салтыков, это тот человек, из-за кого опала на весь мой род еще при Годунове пала. Он неправдами у меня в хоромах коренья ведовские нашел. А не было их. Вот взял и нашел. И с этого все… — Тяжело он вздохнул. — С этого все и началось для меня. Служение господу, монашество. С этого, господарь.

Видел я тяжелую ношу на сердце этого человека и бушующую там ненависть к этому самому Кривому. Бывает же, как жизнь повернула. Казалось бы, как можно спустя десять лет вот так вот на поле бранном под Серпуховом услышать о старом своем враге.

Хотя. Круг бояр-то московских не так велик. Все они, как змеи друг другу «добро» причиняют, пытаясь перед царем выше встать и преференций больше получить.

Так и живет Русь.

— Кривой. — Зло проговорил Захарий, глянув на открывшегося всей душой Романова. — Мне он тоже наделал дел. То-то он все у Шуйского бывал, на меня наговаривал. А сам рязанских людей вел и своих, из детей боярских отряд сборный. Гад. И с ним те, кто на меня зуб точит, из наших. Я то думал, просто копает, чтобы нас всех Ляпуновых оттеснить от воеводства рязанского, а оказалось… Оказалось, пригревался на груди, как змий. А потом…

Ох уж эти боярские интриги и игры за власть. Вроде бы под руку к брату царя лез, чтобы столкнуть Ляпуновых с Рязани и самому стать туда, а тут, как выдался случай — раз и нож в сердце. Причем не в фигуральном, а прямом случае. Как вы здесь вообще живете. Доверять никому из вашей боярской кодлы, вообще? Как?

— Что у вас там в момент ухода случилось-то? Захарий Петрович? — Спросил его.

— Да, этот Кривой, как понял, что я часть войска увожу, бунт поднял. Так-то он мне подчиненный волей Шуйского. Да и мои молодцы за него не пошли бы ни в жизнь. Там у него человек сто с небольшим, кто на нас братьев обижен дюже. Есть и такие. Жизнь-то она штука сложная. Всем мил не будешь. Ну и детей боярских, его послужильцев сколько-то. В общем, человек около двухсот где-то за ним. Ну и они там стрельбу подняли, взорвали что-то. Подожгли. На помощь звали. Но мы ушли. Докладывал тебе, господарь об этом.

— Помню, но раз открылись такие новые моменты, может, упустил чего. За ним люди посланы. Да и в лагерь, что на Лопасне. Надо им сообщить новую… Новую реальность. — Я улыбнулся. — Что теперь нет двух войск, а есть одно, большое, которое к Москве пойдет и потом на Смоленск повернет.

Все они закивали.

Слово взял Воротынский.

— Господарь, я еще про этого Салтыкова скажу. — Помедлил, бороду погладил. — Мы же здесь все, люди за царя православного ратуем. Собор Земский, кхм. — Он показательно кашлянул. — Собор Земский, как ты велишь, идем собирать, что дело важнейшее, как мыслю. Но, Салтыков этот, точно знаю с ляхами сношения имеет и переписку. Ему поэтому-то Шуйский и не верил особо, поначалу. До последних дней.

— С ляхами, значит. А с Мстиславскими он не связан? Случаем?

— Как не связан, связан, конечно. Бывал у него в гостях. И в Тушино он бывал. И Дмитрию служил. — Князь смотрел на Филарета с удивлением некоторым. Мол неужто ты его там не видел. Но тот делал вид, что не понимает всех этих взглядов. Еще интриги и политика. Вновь недомолвки. — Они же… Они же все думали вначале Деметриуса этого сажать, а потом вообще, как отец наш Гермоген говорил, католика на трон посадить.

Он, видимо, специально не стал говорить имя этого нечестивца, потому что им мог стать как и Жигмонт, так и его сын — что для русского человека было в целом все едино. Если царь не православный, это же ересь полнейшая. Не может такой человек Русью править. Немыслимо.

Все, что стояли подле меня, издали негодующие возгласы.

Такой поворот событий действительно казался всем им сейчас нереальным. В самом плохом варианте, если уж на то пошло, могло боярство согласиться на ляха или шведа на престоле. В реальной истории не раз рассматривались такие кандидатуры. Но жестким требованием было крещение в православие.

Я руку поднял, произнес.

— Все понял, давайте до совета, собратья мои. Вечером еще раз всю эту тему обсудим.

Они закивали.

Стрельцы выстроились, с ними проще как-то было. Люди военные и опытные. Всей тысячей приняли они слова мои. Видел на лицах их уважение. Чувствовалось, что каждый думает, почему я, тот, кто с собой войско сильное ведет, кто их разбил на трон не метит. Может, как это в русской традиции часто бывает, именно такому трон-то и положено передать?

Дальше двинулся я к пехоте, потом к кавалерии. Сотники собирали отряды, мы давали друг другу клятвы, говорили о Земском Соборе. Все так же, как проделывал я не раз.

Вымотала меня эта рутинная работа сильнее, чем битва с немцами и поединок со шведом. Вот серьезно.

Собрался. По-хорошему надо бы еще заехать в госпиталь, там проверить, что да как, но уже времени не оставалось. Перед военным советом баню принять надобно. Ванька там все уже должен подготовить.

Добрался в сопровождении своей полусотни до Серпухова, до дома воеводы. Разослал гонцов в войска, в лазарет, оттуда Войского пригласил и Делагарди потребовал доставить. Вроде бы раны его не такие страшные, за столом ему сидеть, как почетному пленнику, полагалось. Разослал приглашения всем полковникам, кого еще сегодня после битвы не встречал, а сам двинулся во двор.

С крыльца слетел мой Ванька, закричал.

— Господарь! Господарь! Я уже и места не находил себе. Готово все, почти, так немного… — погрозил кулаком. — Служанки нерасторопные, но все мы вот сейчас, как люди подходить будут, все будет.

— Ты сам-то как? — улыбнулся я. — Как Мнишек, как разместил.

Он изменился в лице. Вздохнул.

— Господарь. — Начал он говорить шепотом. — Ты прости, я по-простому, по-холопски скажу. Баба она, конечно, видная и красивая, зараза. Я бы даже по-иному сказал, да не могу пред тобой позволить такого, собачьего прозвища ей дать. Язык не повернется.

Ах ты ж хитрец. Я улыбнулся и так понял все, а он продолжал говорить тихо, жалуясь и удручаясь своей жизни.

— Так, господарь, красива она, но змеюка. Ругается, поносит меня словами непотребными. Ванную требует, говорит, что обещал ты ей. А я ума не дам, что это. Лохань ей нашел, большую, так она в меня ей чуть не запустила. Сил поднять не хватило, а так бы… Лишился бы твой холоп, раб твой, но самый верный лишился бы…

Интересно, чего бы он, Ванька лишился, швырни Мнишек в него лохань.

— Бабы при ней эти, не говорят, а шипят только. Русского знают, ну как Абдулла в самом нашем знакомстве. Там в Воронеже. Ну, никак. Пше, да пше. Она требует все. То еда не такая, то воды надо горячей, то платья, то стирку какую-то. Боль сплошная с ней.

Вздохнул, дыхание перевел.

— Вижу, коли без синяков ты, Ванька. — На лице моем играла улыбка. — Справляешься с ней.

Он опешил, глаза опустил.

— Справляюсь, господарь. Все ради тебя, по воле твоей.

— Баня готова?

— Да. Только…

— Чего?

— Да эта бестия туда требует. Говорит для господаря надо баню по-особому топить и принимать, дескать любит он не просто, а чтобы…

Я несколько был удивлен, чтобы что? И, откуда этой хитрой шляхтянке, интриганке знать, что я в бане люблю? Мы с ней не парились ни разу.

— Ладно, до бани сам доберусь, охрану поставь, проследи и одежду притащи чистую. А… Черт. Доспех же…

— Да господарь.

При помощи Ваньки у крыльца я стащил свой верный юшман, шлем передал лично в руки. Слуга мой уставился на вмятину, на рассеченный доспех и порезанную часть кафтана. Удар-то он сдержал, но видно было, что повреждения имеются.

— Господарь. — Захлопал он глазами. — Как же вы. В самую гущу. Не верил я. Как же так-то. Вы зачем это.

— Отставить, Ванька. Починить все надо или новое найти. Лучше починить.

— Сделаю.

Вот и хорошо.

Я хлопнул его по плечу, двинулся за угол в баню. Там уже стояло несколько служилых людей в качестве охраны. Знакомые лица, кланялись мне бойцы.

Зашел, стащил с себя пропотевшую и грязную одежду в предбаннике. Дверь открыл, ух… Хорошо то, как. Кадка с теплой водой, пар, запах стоит, мама дорогая, как же славно.

Сел, начал обтираться, только расслабился, выдохнул и здесь…

На дворе поднялся какой-то невероятный шум, гам, ор, прямо вблизи самой бани, где я сидел.

— Что, черт возьми, там творится!