Патриот. Смута. Том 9

Глава 20

Ваньки не хватало. Он бы здесь вмиг быт и порядок навел.

Но, чего нет, того нет.

Я в исподнем, в приемном покое выслушивал отчет гонцов Чершенского. Выходило все очень как-то неоднозначно. Ворота в Москву ночью взять не удалось. На это, в целом, я и не рассчитывал. В ночи все было закрыто. Разведка приближаться совсем близко не решилась, да и смысл. На стенах стража, еще из пушек дадут огня и что мы с этого получим? Только проблемы.

Новодевичий монастырь, что на юге, и мужской, более северный — также были на ночь заперты. Колокола не били, шума не было. Но это скорее потому, что там про наше явление никто и не знал.

Получается вроде бы и хорошо, сидим в тумане войны. Но как-то бездейственно.

Отпустил вестовых, быстрым шагом двинулся к колодцу. Умыться, освежиться. Завтракать только своими продуктами. Не мешало еще, чтобы здесь местные нас отравили.

Пока проделывал водные процедуры, услышал, что у ворот поместья какая-то возня. Люди говорят, и явно там назревает конфликт. Двинулся глянуть.

Уже от самого терема было видно, что в полумраке рассвета, солнце-то еще даже не взошло и свои лучи не явило, какой-то дед о чем-то увещевает выставленную охрану. Люди мои к мирному населению всегда положительно относились, но здесь, видимо, уж совсем он обнаглел или настаивал на чем-то и тон разговора все повышался.

Само поместье и лагерь вокруг него просыпались. Тихо, без гудения труб. Дозорные по моему приказу обходили стоянки и поднимали людей.

— Что тут? — Спросил я, подходя к спорящим.

Охрана, поняв кто к ним пришел, хоть и в нижней рубахе, без доспеха или даже кафтана, вмиг вытянулась по струнке.

— Господарь, человек тут… Не понимает серьезности.

Я перевел взгляд на пришедшего. Это был довольно согбенного вида мужичок. Скорее даже старик. Седой, одетый в хоть и бедный, но все же кафтан, а не крестьянскую совсем простую одежду. Правда подпоясан он был веревкой. В руках сжимал шапку, тискал ее и вмиг, поняв тоже как ко мне обращаются служилые люди, пал на колени. Заговорил, хотя это больше напоминало плач.

— Господарь, не оставь нас, скажи, что и как. Творится то что? Люди военные пришли. Мы все по домам. Ко мне уже ночью-то люди идут. Бабы и дети ревут. Страшно-то. Боимся. Что здесь… Что с нами…

Вроде бы вполне нормальное начало превратилось к своему концу в поток сознания.

— Ну что, отец, ты встань. Встань. — Смотрел на него пристально, и проситель этот кое-как с колен поднялся, но склоненным стоял. На меня смотреть не смел.

А я тем временем продолжил.

— Мы, войско с юга Руси. Идем в Москву, Собор Земский собирать. Вам не грозит ничего. Ни грабить, ни убивать никто из наших никого местного не будет. — Смотрел на его реакцию, но она была достаточно безропотная. Стоял человек, согнувшись, глаза в землю опустив, слушал.

— Оставим тут отряд, сами в столицу двинем. Мы не тати какие. Все хорошо у вас будет, как прежде.

Последнее слово просителю этому явно не понравилось. Считал я, что «прежде», у них здесь не так чтобы хорошо жилось. Припомнил вчерашний ночной допрос. Лицо Формы Кремня. Память прошлого меня подсказала, что частенько доставалось от людей Мстиславского простым людям деревенским.

— Г… Г… Господарь. — Проговорил, выслушав меня старик. — Тут это то… — Он мял шапку руками. — Поручено нам возы собрать с хлебом. Поручено дров запасти много и тоже на возы грузить. Фома… — старик перекрестился. — Фома поутру должен был до нас… А мы ему… Только… — Он все сильнее заикаться начал. — Только ежели мы столько отдадим, то как же мы-то…

Ага, судя по всему, небольшому войску Мстиславского требовалась провизия и зачем-то дерево. Мост может крепить? Первый, еще вечерний вестовой доложил, что там вроде бы укреплено, но может еще лучше сделать требуют. Чтобы максимально надежно все было.

А этот дед. Местный староста, глава общины. И понимает он, что если отдаст все, то деревенька, Фили-Хвили, не доживет до… Может, до весны следующей, а может, и до сбора урожая не доживет.

— Что отец, последнее князь забрать хочет?

Старик глаза поднял, шапку продолжал мять.

— Господарь. — Он внезапно удивленно дернулся, смотрел ошалело.

Ну и старый я его тоже признал. Староста местный был.

— Дед Егор. — Проговорил я спокойно. — Ты распрямись, мы же знакомы с тобой, чего же ты так-то в ноги падаешь. Сразу-то не признал тебя.

— Игорь… Игорь Васильевич.

Я видел, как слезы накатывают на его глаза.

— Игорь Васильевич, ты слово-то замолви за нас князю. Мы же… Мы же не по злобе и жадности. Но помрем. Он же все подчистую… Все, что есть потребовал.

— Прямо все? — Я нахмурил брови.

— Вот те крест. — старик перекрестился. — Все подчистую и… Этот… — Он замолчал, вновь глаза опустил. — Господин Форма должен прийти с рассветом и проверить все. Нам бы хотя бы пару мешков оставить. Мы бы как-то. Я посчитал все. Урожай-то должен хороший быть. Но совсем-то без хлеба еще… Месяц еще с небольшим, до страды-то еще.

— Когда это Фома господином стал?

— Так это… Так он же.

— Бьет вас?

Старик совсем осунулся, вздохнул.

— Говори. Бьет, мучит, так?

— Да за неделю последнюю совсем озверел. Двух девок за косы и… — Старик говорил страдальческим голосом, глаза не поднимал. — Микулу хлыстом так посек, что тот три дня встать не мог. Да за что? Сказал, что гвоздей нет, подковать нечем. А если и правда нечем-то. Ваське нос сломал… И это только он сам. А уж от всех этих дружков его… Ох, Игорь Васильевич…

— М-да… Скажи, дед Егор, а если бы ты князем был, то чтобы с ним сделал?

— Так… Как же. Я же не…

Смутился старик.

— Значит так. Разгружайте возы свои. Людей толковых сюда пришли. Я здесь сотника оставлю вот с ним пускай поговорят. Чего у вас не хватает, чего у князя взять можно и для кузни, и для страды вашей.

Проситель смотрел на меня, и глаза его расширялись все больше.

— Князь же нас всех… Да и Фома.

— С Фомой я дело решу сейчас, а князь. — Я криво улыбнулся. — Ну мы с ним в Москве поговорим. В общем так, дед Егор, люди твои теперь в подчинении моих людей. Помогать будете, разобраться, кто среди местных Авдотье Лукеришне и Фоме помогал. Кто зелья варил. Кто людей смертным боем бил. Ну и так, по запасам посмотрим, чтобы вам пропитание какое осталось. Понял меня.

Старик перекрестился.

— Иди, сотник тебя здесь ждать будет.

Дед Егор как-то нервно дернулся, не очень понимая как же так власть-то поменялась. Хотел он пару мешков как-то себе оставить, чтобы община хоть и впроголодь, но дотянула бы до уборки урожая. Не перешла на поедание коры древесной да травы окрест. Сад-то — княжеский, река тоже вопрос, дозволено ли в ней рыбу ловить крестьянам. А уж охотиться близ Москвы, так точно всем им запрещено.

— Иди, все хорошо будет.

Сам я повернулся, по дороге встретил сотника, выдал ему четкие указания, что и как делать. Отряд оставался здесь. Основная задача — разведка. Чтобы вся дорога на Смоленск на день пути вперед под контролем нашим была, чтобы везде глаза и уши. Все знать, все докладывать. И никаких гонцов с письмами, никуда на Запад или оттуда в Москву не пропускать. Всех ловить, вязать, допрашивать. А письма к бумагам.

В тереме-то бумаг этих целая гора. Ждут они моего товарища Григория и писарей его. Разберется, у него опыт огромный.

Вторая задача для оставляемых людей — наладить быт лагеря. Выбрать место, куда войско все прийти может, и встать, подготовить здесь площадку под размещение двадцати с лишним тысяч человек. Людей не обирать до последнего, но провиантом и фуражом запасаться начать. Здесь в Хвилях и по соседним деревням тоже пройтись, поговорить со старостами, с общинниками. Кто там на местах остался кто есть. Наладить, так сказать, взаимоотношения. Ну а дворян, что еще сидят тут, тоже всех собрать. Кто оружный. Хотя сомневался я, что остались здесь люди. Семьи, жены, какие-то управляющие, как вариант — еще возможно. А все помещики, люди служилые, воюют все. И дети их и холопы боевые. Да все кто мог, уже подняты.

Третьей. Малозначимой, но все же требующей решения задачей, был суд над теми, кто творил бесчинства над населением Хвилей. Среди тренируемых здесь головорезов, по законам текущего времени разобраться, и коли виновны, привести меры пресечения в действия.

Ну и напоследок — Фому Кремня повесить. Прямо у ворот, вон на том дубе.

Пальцем ткнул. Допрашивать его бесполезно. Он не сломается, не зря его Кремнем прозвали. Но то, что повинен он во многом, это я был уверен. Когда я, прошлый я, еще здесь рос, он уже лютовал. Сам я знал, что несколько человек забил он для своего удовольствия. Ну и крестьяне-то, конечно, все про него знали и ненавидели. Только боялись, человек князя, близкий и сделать ему ничего не могли и не смели. Даже жаловаться не смели.

Но пришла пора. Уверен, лояльность населения это повысит.

— Когда вешать прикажешь, Господарь? — Спросил сотник.

— Да, прямо сейчас, до нашего отъезда. Поговорить с ним хочу, напоследок. В глаза посмотреть. Он же, знаю я его, упырь еще тот. Стольких людей побил, замучил, снасильничал. Не человек, бес настоящий. Что есть, то есть — упырь.

— Сделаем. — Но стоял сотник, мялся.

— Чего?

— Да… Господарь. Задач-то много, пленных здесь с полсотни. Если в дозоры…

— Понял. Еще сотню оставлю. Она у тебя будет вся здесь работать. А дозорами другой человек и иные бойцы займутся.

Служилый человек поклонился и отправился выполнять приказ. Ну а я, выделив еще одного сотника и выдав ему схожие распоряжения, как остающемуся и отвечающему за дозоры, снаряжаться двинулся. До отъезда нужно мне к княжне зайти. Хотя, какая она княжна, царица выходит или как… Принцесса? Хотя вроде не в русской традиции так величать.

Сидит там, перепуганная, дрожит. Поговорить надо, вразумить. И только тогда ехать.

Облачился, но пока не одоспешился, поднялся.

В коридоре, как обычно было темно. Глаза мои уже прилично привыкли к темноте и видели, как трое моих телохранителей разместились у двери в покои главы терема, занятые девушкой. Русские спали, татарин бодрствовал. Посмотрел на меня, поклонился.

— Как она, спрашивала чего?

— Нет, господин мой. Думаю… Думаю спит. Было тихо. Казак Богдан первый сторожить. Сказать, что слышать слезы… А потом тихо. Мы не входить, как ты велеть.

— Хорошо. Буди всех, мы собираемся. Две сотни здесь остается. Распорядись еще раз, чтобы княжну берегли как зеницу ока. Чтобы еду всю проверяли на слугах, только потом сами ели и тем более ей давали. Девку ей какую-то найти бы надо, пока Ванька мой не добрался досюда, хотя… — Я почесал затылок. Ваньку отставить, времени много до этого, он с основным войском только подойдет. — Девку найти из крестьянских.

Абдулла кивал.

Я толкнул Пантелея и Богдана, они проснулись, начали быстро собираться.

— Господарь, что стряслось? — Прогудел богатырь.

— Все хорошо. Выдвигаемся дальше. К стенам Москвы. Время пока есть, собирайтесь.

Они спешно стали приводить себя в порядок. Вообще бойцы, что ночевали в коридоре, сторожили и в комнатах тоже просыпались. Здесь, видимо, самое теплое и самое уютное место было. И пока вестовые расталкивали бойцов в полевом лагере, здесь люди продолжали отдыхать. Но, пора было собираться. Кому в дозоры, кому с местным населением работать. Все же преимущественно здесь, в тереме были люди либо из моей, точнее еще Якова сотни и те, кто здесь остается. Смешались люди, так уж вышло, в процессе штурма.

— Так, Богдан. — Я обратился к казаку. — Ивана Петровича, который Буйносов-Ростовский, с собой берем. Он кравчий Шуйского. Есть у меня мыслишки кое-какие.

— Ага, господарь, найду. Подготовлю. — Он закивал. — А с остальными что?

— Я распорядился. Те, кто здесь остаются, наши. Суд чинить будут. Над разбойниками, которых Мстиславский нанял, а люди его тренировали здесь. А остальные, которые безвинные, посидят пока. Время покажет.

— А ведьма? — Он кашлянул. Видно было, что не люба она ему. То ли опасался казак колдовства, то ли… В общем не хотел никакого дела с ней иметь и, видимо, предпочитал, чтобы ее повесили. Или сожгли. Это по манере речи мне сразу стало ясно.

— Ох, времени нет. С ней бы говорить и говорить. Она про все дела князя же знает. Про книги она сказала. Абдулла их все нашел, принес. В приемном покое все. Но, говорить-то лучше, может еще что вскроется.

— Ох, господарь. Может, от греха… — Он кашлянул, дотронулся пальцами до горла. Недвусмысленно намекнул, что рекомендует ее все же повесить.

— Может, потом. Ты пойми, казак. Она про все и про всех знает. Сколько ядов и кому варила. Чего, кому и для чего давалось. Это очень важно. Она же при всем честном народе это может сказать. А потом… — Я сделал многозначительную паузу. — Если покается, то в монастырь. А нет, так толпа решит, что с ней делать.

— Так-то оно так. Но как бы чертей в помощь себе не позвала.

— Не позовет. — Серьезно, смотря ему прямо в глаза, сказал я. — Все хорошо будет.

— Бесстрашен ты, господарь. В который раз дивлюсь. И боя не боишься, и беса, и слова колдовского. — Он поклонился в пояс.

— Давай, готовь мне человека, Богдан. — Я хлопнул его по плечу, когда он разогнулся. — Собираемся, время не тратим.

С этими словами я, дав понять, что переговоры окончены, подошел к двери. Толкнул. Вошел.

Комната была все та же, свечи потушены, ставни прикрыты. Стол на том же месте и табурет, где я оставил. Чуть сдвинулись с места бадейка с водой и кувшин. Яд-то я вчера еще забрал, а вот обычную воду оставил. Еще на лавке, что близ двери, лежало свернутое платье. Видимо, казак все же раздобыл для нее одежду. Или кто-то из служилых людей принес.

Отлично.

Судя по изменениям, княжна послушалась, умылась и легла спать. Ну, или пытаться уснуть. Такой стресс, попытка убийства, гонка, скачка, дальняя дорога, угрозы, все это не хорошо действуют на человека. А совсем наоборот. Вон даже Лыков-Оболенский, мужчина в самом расцвете сил, и тот выглядел утомленным. Да, он был ранен, но точно не только рана лишила его сил.

Девушка спала, укутавшись покрывалом. Жива. Я прислушался. Точно, дышит.

А то мало ли. Хотя с собой покончить — страшный грех, но черт их здесь всех знает.

— Княжна. — Проговорил я спокойно. — Княжна, поговорить надо.

Она завозилась, резко дернулась, ойкнула, подобралась, вжимаясь в изголовье кровати, в стену, прикрывая себя покрывалом.

— Ой. — Глаза широко открытые, испуганные.

— Спокойно, княжна. Тебя никто не тронет. Послушай меня. — Я поднял руки, показывая, что в них ничего нет. Сам замер у двери, не пытаясь двигаться дальше. — Мы пришли тебя спасти. Ты в безопасности, все хорошо.

— Кто ты? Кто… Вы? — проговорила тихо, голос ее дрожал.

Но, черт возьми, это уже прогресс. Вчера ночью слов из нее вытащить хоть каких-то было невозможно. Да это и понятно. Когда два мужика запираются с тобой, грозятся убить, а снаружи какие-то люди толпой ломятся, еще какие-то вполне серьезно настроенные вооруженные люди, легко потерять дар речи. Она еще хорошо держалась.

— Я. Игорь Васильевич Данилов. — Улыбнулся ей, все еще держа руки на виду и стоя у входа. — Я присяду, и мы поговорим.

Сделал шаг к табуретке. Она вроде бы никак не реагировала, смотрела только глазами, и я ощущал, что ей страшно. Но, не пыталась она сорваться с кровати и вжаться в самый дальний от меня угол. Уже хорошо, уже прогресс.

— Так кто ты? — Спросил, когда занял сидячее положение. Так, по идее, ее должно было меньше пугать. Фигура возвышающегося человека все же выглядит более опасной.

— Я… — Она почти простонала это. — Я не знаю.

— Ты монахиня? — Раз в монастыре жила, то, как бы, а почему бы и нет.

— Нет… Нет, пострига мне не дали. Но я среди них, среди женщин жила долго.

— Скрывали тебя?

— Не знаю.

— А что те люди говорили, которые везли тебя сюда?

Она задрожала. Воспоминания были явно не самые приятные.

— Говорили, что… Что… — Глаза ее наполнились слезами, она всхлипнула, и ее тут же затрясло. — Нет, нет… Я не плачу. Не плачу, господарь. Нет…

— Если тебе больно и тяжело, поплачь. — Проговорил я спокойно. — Это помогает.

— Но… Но… — Она пыталась бороться со всхлипами. — Мне нельзя… Нельзя при людях.

— Теперь можно. — Я улыбнулся по-доброму. — Мы пришли тебя спасти и защитить. Ты можешь плакать. И… Дело сложное, тебе может угрожать опасность. Ты же понимаешь. Поэтому пока что мои люди будут тебя охранять и беречь. Поэтому со свободой пока все сложно. Но никто тебе не причинит зла. Они как раз здесь для этого. И я для этого сюда пришел.

Зря время трачу. Но что-то в душе моей говорило, что нельзя по-другому. Важно это. Именно утешить, спасти от ее же самой и того, что все эти изверги ей внушили.

— Так что они говорили-то? Кто ты? Зачем тебя сюда везли? Далеко же везли?

— Далеко. — Она всхлипнула. — Все время в седле. Ноги… Спина…

Вздохнула тяжело.

Да, я мог ее понять. А если учесть, что она, живя в монастыре, вряд ли училась ездить верхом, то долгое путешествие стало для нее настоящей мукой.

— Меня в мужские одежды одели и… — Еще один всхлип. — И ехали мы. Долго.

— Понимаю. Что говорил князь?

— Князь… Говорил… Что… Что… — Она засопела испуганно, но собралась с силами и выдала. — Жених меня ждет. И… И бабка учила быть хорошей женой.

Ох уже эти курсы хороших жен времен Смуты. Судя по тому в каком состоянии эта девушка, тут до нервного срыва даже не один, а полшага.