Патриот. Смута. Том 9

Глава 21

Во мраке комнаты я смотрел на прикрывающуюся и жмущуюся к изголовью кровати девушку. Жалко мне ее было. Натерпелась прилично. Только вот кто она я так пока понять и не мог. Да, вроде бы Феодосия Федоровна, здесь сомнений нет. Но настоящая или как Матвей, сын Веревкин — вот как понять?

Судя по словам, курсы успешных жен для нее проводила какая-то бабка. Ниточка есть, может эта ее сопровождающая здесь где-то, среди слуг. Хотя тоже косвенно все. Свидетель, да еще и купленный, ангажированный.

— Бабка? — Все же решил спросить я.

— Да, была с нами, но… Умерла она. Не выдержала дороги. — Слезы потекли из глаз градом.

М-да… Ниточка оборвалась так же быстро, как и появилась.

— Она была тебе дорога? Давно жила с тобой в монастыре?

— Нет… Да… Она… Но ее…

— Убили? — Я был несколько удивлен.

— Нет, ты что. Она, это… Она сама. — Громкий всхлип. — Старая была. На выдержала.

— Не похоронили? — Я как можно более грустно вздохнул. Сочувствовал. — Понимаю.

— Да. — Она протянула это надрывно. Видимо, смерть той, кто сопровождал ее не так пугала девушку, как факт того, как с телом обошлись. Заставлять вспоминать это было бессмысленно. Даже вредно. Не зарыли, некогда было, проехали. Дальше идем.

— Так кто ты?

— Я… Я не знаю. В монастыре не говорили… Не говорили ничего… — Снова поток всхлипов. — А князь… Князь, он сказал, что зовут меня… Феодосия. Что я княжна. Что дочка самого Федора Ивановича. Что… — Она сбилась и еще сильнее зарылась в покрывало. Так, что только глаза были видны.

Сопела и всхлипывала.

А я думал.

Сказал, значит, Лыков-Оболенский. А не сразу ее так воспитывали, как царскую дочку. Почему? Черт разберешь. Могло сыграть, а могло — нет? Ну это понятно, только вот доказательства какие? Жила в монастыре, но не монахиня, а черт знает кто. Девочка какая-то. Ну жила, дальше что? Может быть, и не было подмены никакой. Может, настоящая Феодосия умерла в младенчестве. Сколько ей там было? Год? Два? А это запасной план на случай Смуты зрел. Или в целом любой подмены какой-то знатной особы. Надо жену, вот, специально обученная какой-то бабкой жена. Хочешь — Феодосия, хочешь Шуйская или кто еще. Мало ли этих девок в младенчестве помирает.

Я почесал затылок. Что-то не складывалось.

Столько лет держать какую-то несчастную, не имеющую никаких прав девчонку взаперти, втайне, в дальнем монастыре, в надежде, что эта карта сыграет. Странно. Зачем? Кажется, только ради очень и очень большого куша стоит такое реализовывать. Годами готовить, ждать. Все же сам факт того, что ее держали в монастыре с младенчества, говорил что она кто-то значимый. Но вот Феодосия Федоровна ли она или кто-то иной, неясно. Как здесь поймешь? Бумаги? Свидетельства? Слова Лыкова-Оболенского и Мстиславского? Да еще Филарета Романова? Все это лишь домыслы и мнения. Причем все эти люди заинтересованы.

Получается, есть только косвенные доказательства. Но с иной стороны. В Смуту люди поверили в Матвея Веревкина. Даже Мнишек его признала. А здесь — несколько князей свидетели. Бумаги есть.

Я думал, а она хлюпала носом, пыталась не разреветься и поглядывала на меня. Казалось, все меньше с опасением, а больше с интересом. Это меня радовало. Воля к жизни в ней присутствовала нешуточная. А стресс этот весь пройдет, забудутся тяжелые приключения. И жизнь своим чередом пойдет.

Все же люди семнадцатого века покрепче моих современников будут. Нет у них времени на депрессии и всякие нервные срывы.

Но, что-то решать с княжной надо.

— Так, Феодосия Федоровна. — Я вздохнул. — Жених твой пока… Отменяется. — Улыбнулся ей дружелюбно, про себя подумал. Татарин ушел в Крым, а ляху я тебя не отдам. Не надо нам такого. Продолжил. — Свадьба не планируется. Время опасное. Но мы тебя защитим. Поживешь пока здесь. Мои люди за тобой присмотрят.

— Спасибо, Игорь Васильевич. Можно же так тебя звать? — Проговорила она, показывая лицо из-под покрывала.

Вроде бы даже реветь меньше стала и хлюпать носом. Прогресс.

— Можно. Нужно. Так вот. Поживешь пока тут. Сегодня к тебе приведут девушку из села, чтобы помогала. Простую, крестьянскую.

— Я сама… Я могу… Я все…

Ох уж этот курс молодых жен от бабок времен Смуты. Все могут, все умеют, только реветь не обучены и запуганы до полусмерти. Домострой, что уж здесь говорить. Серьезный подход.

— Я не настаиваю, но. — Вновь улыбнулся, пытаясь как можно сильнее разрядить ситуацию, сложить у нее в голове мнение, что я ее друг. Что ей здесь ничего не грозит. И все будет хорошо. — Вижу, тебе тяжело. Путь далекий был. Люди к тебе относились… — Подбирал слово верное. — Не то что бы по-доброму. Тяжело тебе дорога далась. Потом здесь еще все это. Люди, шум, гам, угрозы.

Она опять занервничала. Воспоминания были слишком свежи и тяжелы. Пугали ее.

— Ты не бойся, мои бойцы тебя защитят. А мне уехать надо. Вернусь, ты может в себя придешь, получше тебе будет. Там и поговорим, что да как.

Она хлюпнула носом, кивнула.

— Я ждать буду. Игорь Васильевич.

Ждать, меня. Ну а как иначе-то. Спас ее, значит, жениться должен. Выходит так. Средневековые законы, вроде бы так говорили.

— Вот и договорились. — Проговорил я тепло.

Поднялся, двинулся к двери.

— Удачи тебе, Игорь Васильевич. И… И…

Я обернулся

— Спасибо.

— Приходи в себя. Вернусь, поговорим.

Вышел, вздохнул. Дело сделано, а впереди долгий, сложный день.

Спустился, одоспешился. Взглянул на стол, заваленный просто горами документации. Рядом с ним еще коренья какие-то лежали и травы. Все, изъятое от ведьмы. Потер лицо ладонью. Количество этих бумаг удручало. Все нужное, все ценное — это же и подтверждения заговоров, и свидетельства отравлений, а еще документация на то, что Феодосия — она есть Феодосия. Уверен, если копаться, то еще много чего найдется. Учетные книги, переписка со шведами и ляхами. С последними так точно. Может еще с татарами. Учет расходов организации всяческих бандитских ячеек. Скорее всего, здесь и про Маришку есть, и про Жука, и про многих еще, кого снарядили здесь и отправили на деньги Морозова.

Все это очень интересно и важно.

Я повернулся к замершим охранникам.

— Сюда не пускать никого. Собранные бумаги очень важны, это же целый архив. Ничего пропасть не должно. Как Григорий Неуступыч прибудет и писари с ним, им поручить разбор всего этого. Другим, никому. Даже полковникам, боярам. Будут требовать, я запретил. Только с моего позволения.

Бойцы кивали.

Вышел. У входа в терем творилась некоторая суета. Люди прибывали, выезжали. Все же в процессе штурма у нас произошло некоторое смешение сотен. Две должны остаться здесь. Точнее — одна, как охрана. Пленных много, дел много, да еще обустройство лагеря для армии нужно. А вторая — это дозоры.

Как раз двое сотников подошли, замерли.

Я еще раз, потратив пару минут на каждого, проговорил, пояснил задачи. Они стояли, кивали, вроде бы все понимали. Указал на важность сохранности княжны и документов. На то, что часть пленных может быть опасна, часть, наоборот — попали сюда по стечению обстоятельств. Смута, надо кому-то служить. Вот и вписываются люди служилые во всякие авантюры, ради краюхи хлеба. А если она еще с маслом и капусткой, то уже совсем отлично.

А поскольку места для заключения всех схваченных мало, предложил начать с допросов и суда. Войско придет нескоро, поэтому с лагерем торопиться конечно надо, но не так чтобы первостепенно.

Про разведку тоже проговорили.

Все делегировал и вроде бы более или менее был спокоен. Но, будь здесь Яков или кто-то из моей старой гвардии, я бы оставлял Хвили с большей уверенностью. А так — слишком большая ответственность на двух сотниках лежит. А как бывает в армии и на войне, зачастую. Побеждает тот, кто сделает меньше ошибок. Ошибки — естественный момент войны. Люди, кадры, туман войны, непонимание и еще сотни факторов вызывают проблемы.

Но, вроде бы люди остаются толковые, должны справиться. Да и я сам тут, недалеко. Если что-то не так пойдет, через вестовых скорректировать можно. Главное, чтобы обошлось без смертоубийств и пожаров. А это напрямую зависит от охраны.

Распрощался, спустился. Проверил крепления седла своего верного скакуна, осмотрел оружие. Все же без Ваньки этим занимались мои телохранители и еще пара человек из сотни Якова. Но все же, хотя и была охрана, могли случиться эксцессы. Береженого Бог бережет. Здесь мы в опасном месте, где все может сулить беду. Вроде бы дом родной моего рецепиента, а смотрю я со своей стороны, своего опыта — сущая бандитская малина какая-то. Тренировочный лагерь террористов, ей-богу. А местные крестьяне загнанные, забитые и угнетенные, впахивающие на то, чтобы все это содержать.

И как не смешно, прямо под боком у Шуйского, что в Москве сидит.

Истинно говорят: хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте. Тракт, Москва, а здесь готовят лиходеев для всей страны.

Минутный осмотр показал, что все хорошо. Взлетел в седло, махнул рукой.

Мои телохранители тоже уже были здесь и хмуро выглядевший Буйносов-Ростовский на коня посаженный. Одет все также богато, не связан, только оружия при нем нет.

— Воевода, Игорь Васильевич, я пленник? — Проговорил он. Видно было, что не выспался этот человек, а привык к комфортной, а далеко не походной жизни. Все же придворный чин, а не походный человек он был.

— Не совсем. — Улыбнулся я ему. — Но, это мы по дороге как раз и обсудим.

Кравчий Шуйского еще больше осунулся.

Выехали мы со двора. Восходящее солнце, что за Москвой-рекой, за столицей, показало первые свои лучи и осветило мир, слепило. Повернули вниз с холма. И здесь я увидел у старого кряжистого дуба нескольких служилых людей и приличную такую толпу.

Точно, у нас же здесь казнь.

Ниже холма, у околицы деревушки собралось мое, зашедшее сюда воинство. Несколько сотен, не так чтобы много. Чуть меньше половины я оставил здесь, а большая часть, взятая в этот лихой рывок еще ночью, ушла к переправе с Чершенским и успешно ее взяла.

Махнул рукой, чтобы сопровождающие меня двигались дальше вниз, становились во главе, в авангарде походных колонн.

Сам с телохранителями остановился. Все же последнее слово даже такой упырь, как Фома Кремень, должен сказать. Имеет право.

Двое бойцов деловито накидывали веревку. Еще один проверял связанную петлю. Несколько удерживали толпу, а собралось здесь человек пятьдесят, и люди, косясь на моих бойцов, все тянулись от своих домишек, поднимались по дороге, ведущей от селения к поместью, становились около дуба, где вот-вот свершится казнь.

У самого ствола стоял со связанными руками Фома. Лицо злое, зубы скалил на всех. Даже связанный, он вызывал страх у собравшихся крестьян. Еще бы, скольких из них он бил, скольких насильничал. А у некоторых, скорее всего, забрал жизни родных и близких. Но через страх смотрели они на него, и злость виделась во взглядах. Гнев праведный копился. Это не радость, нет. Не было здесь какого-то ликования. Все же человека на смерть сейчас отправляли. Хоть и зверя в шкуре людской. Больше понимание того, что наконец-то правосудие свершилось.

Стояли мужики, шапки мяли. Кто-то крестился. Женщины взгляд не опускали, смотрели.

— Что, пришли все посмотреть, как в петле болтаться Кремень будет. — Прошипел он.

— Молчи. — Боец мой толкнул этого упыря, добавил. — А то в зубы дам.

— Были бы руки свободны… Всех бы вас… Щеня… Чернь… Грязь…

— Стой! — Я выкрикнул, останавливая своих людей.

Миг, и перед смертью Фома получил бы за свои слова таких подарков, что плевался бы кровью.

Люди, поняв кто приехал, расступились. Стояли, перешептывались. Слышал я имя свое.

— Игорь… Игорь Васильевич — Говорили в толпе.

— А, пришел… — Ощерился Фома. — Неужто сам петельку затянешь, а? Сам на себя ты не похож. Игорь.

Смотрел пристально, но мое внимание привлек другой человек.

Вышел вперед на полшага, тот самый старик, что где-то час назад к воротам приходил. Поклонился низко, в землю.

— Игорь Васильевич. Спасибо тебе за… За… Все. Только… — Он разогнулся, шапку мял. — Не прогневается ли князь? Мы же люди его.

— Иван Федорович? — Я улыбнулся старику. — Так случилось, старик, что были его, а теперь… — Выдержал паузу, подумал немного. Ну а что. Да черт с ним. — Были его, а теперь мои.

Удивление в глазах старика было огромным.

— Так что, умер господин, хозяин наш? — Перекрестился дед Егор. — Господь милосердный, сохрани душу его.

Чудно. Он их голодом морил, угнетал, человека лютого над ними поставил, который просто так мог и ударить и что угодно сделать. А все равно, молятся за него, уважают, чтут. Непостижима душа русского крестьянина.

— Нет пока, дед Егор. Но… Дел он много сотворил злодейских. Разбойник он, князь ваш.

— Все знаем, Игорь Васильевич. Но наш же. А что, царь его… Осудил?

— Пока нет. Да и есть ли царь?

— А… Василий же, Шуйский, как же?

— Старик. Мы в Москву идем, Собор Земский собирать. Царя будем выбирать. — Улыбнулся ему. — Смуте конец положим и жизнь-то ваша, да и наша. Всех людей наладится.

— Господь милостивый. Игорь Васильевич, вы ли это. — Он вновь в землю поклонился. — Смотрю, лицо-то, а не узнать. Такие речи. Смуте конец. Это же чудо.

Люди за спиной его все слышали, шептались все громче.

— Ну что, народ Хвилевский! — Я голос повысил. — Стоит пред вами человек. — Махнул рукой в сторону Фомы. — Говорят зла много сотворил. Разбойников учил, в заговорах и измене повинен. Людей убивал, мучил, творил непотребства всякие.

Люди переглядывались, молчали.

— А, не тяни, Игорюшка. — Прошипел злобно Кремень. — Затягивай петлю и вся недолга.

Я пропустил слова его мимо ушей. Все по закону, должно быть, по справедливости и по суду.

— Ну что скажете. Не робейте. Не будет вам за это ничего. Правда, она в конце концов, одолевает ложь. Добрый он человек или разбойник? А⁈

— Убийца. — Проговорила тихо, стоящая за спиной деда Егора, женщина непонятно возраста. Ей могло быть и тридцать, и пятьдесят. Не щадила жизнь крестьянская людей в те времена. Меняла быстро. От юности до старости очень уж очень короткий промежуток был.

Дернулась она, увидел слезы на глазах накатывающие. Повторила.

— Убийца, мужа моего по зиме плетью забил.

— Злодей. — Мужик средних лет тряхнул кулаком. — Дочерей моих… Ух… Была бы моя воля…

Люди выкрикивали обвинения, а Фома стоял, кривился, улыбался. Пару минут все это длилось, потом я руку вскинул.

— Тихо! Тихо, люди!

Толпа почти сразу умолкла.

— Слышу, много сотворил этот человек. А может, доброго кто про него скажет? Заступится?

Повисла тишина. М-да, сущий монстр ты Кремень. Ни одного слова о тебе местные сказать не могут хорошего.

— Ну что, все ясно вроде. Ничего хорошего ты за жизнь свою не сотворил, Фома Кремень. — Я неспешно двинулся к нему, смотрел на криво скалящуюся рожу.

Ох, в прошлой жизни своей видел я таких. Злобных, бесчеловечных. Маньяками их сложно назвать, здесь я в психологии и терминах не силен. Но встречались такие, кому причинять зло, внушать страх радостно. Аж трясет их, когда человека бьют. Что-то нечеловеческое в них. Старался таких всегда убрать. Если со своей стороны, то от себя. А если с вражеской — то от людей и из жизни, по возможности.

— Покаяние будет?

Он усмехнулся, только ничего не проговорил.

— Последние слова?

— Отца твоего, когда резал… — В глазах его я видел танцующие огоньки. — Когда резал по приказу Мстиславского, так радостно на душе было, что аж трясло.

Ах ты ж пес! Скрипнули мои зубы. Казалось, тот, прошлый я наружу рванулся. Хоть и трус он был и рохля. Но такое стерпеть даже он не мог.

Да, мне нынешнему в целом в душу это сильно не запало. Но сам факт, что какой-то хмырь похваляется, что отца моего убил. Нельзя такое спускать. Это не просто удар по авторитету, это плевок.

— Дайте этому упырю саблю. — Проговорил я холодно. — Сам все сделаю.

— Щенок… Да я тебя зарою… — Рассмеялся Фома.

Не знал он, кто против него стоит.

— Господарь. Он разбойник, убийца. Повесить и дело с концом. — Прогудел Пантелей, стоящий за моей спиной. — Недостоин он от твоей руки умереть.

— Он отца моего убил. А я его. — Холодно проговорил я. Добавил повторив. — Дайте этому упырю саблю.

Идёт 7й том, а напряжение не ослабевает. Книга, от которой нельзя оторваться.

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а перенёсся в тело десятиклассника в наши дни. А значит история ещё не закончена. Он должен отомстить предателям и восстановить справедливость. Ведь у него есть собственный кодекс чести.

1 том: https://author.today/reader/470570 7 том: https://author.today/work/536286

На первые 6 томов большая скидка!