Песнь затонувших рек

Глава двадцатая

Шесть полнолуний спустя, когда тело Цзысюя уже давно покоилось в земле, мне прислали записку.

Она была сложена в форме цветка, как и моя карта, но когда я развернула его, то не увидела ни карты, ни диаграмм, ни своих заметок — лишь одно стихотворение, написанное тонким изящным почерком. Мне показалось даже, что запах чернил еще не выветрился.

Я водила пальцами по строчкам, будто гладила редкого зверя, боясь его спугнуть. Передо мной лежало доказательство, что Фань Ли остался жив и вернулся в Юэ целым и невредимым. Я несколько раз перечитала стихотворение, беззвучно шевеля губами. Я уже видела его в одной из классических книг, которые мы изучали, но успела забыть. Тогда Фань Ли счел его слишком сентиментальным и поспешил перейти к стихам на политические темы, где в каждой строчке содержалось двадцать разных смыслов.

Помню, я тогда спросила: «Разве любовные стихи не важны? Я могла бы выучить это стихотворение и рассказать его вану».

Мы сидели в кабинете Фань Ли. Не поднимая головы, он бросил на меня нечитаемый взгляд, его лицо оставалось в тени. «Выучи другое, — сказал он. — Не это».

«Почему?»

Но он не ответил, а может, ответил, но я забыла, что именно.

Я посмотрела на записку. Что это? Тайное послание? Признание? Я была в смятении, боль в груди показалась невыносимой, будто меня ударили ножом. Захотелось убежать к Фань Ли. Спросить его напрямую, перестать говорить загадками, шифрами, стихами, пусть даже прекрасными. Обвить руками его шею и прикоснуться к его теплой коже.

Глупые мечты. Я снова перечитала записку, запомнила ее наизусть, как дату собственной смерти, а затем сожгла, глядя, как пламя пожирает белые лепестки, а чернила медленно растворяются.

Следующие несколько месяцев я пыталась забыть стихотворение и все то, что могло быть написано между строк, а также человека, написавшего его. Всякая мысль о нем была подобна удару кинжала, меня пронзала холодная резкая боль, и рана начинала кровоточить. Но все же я не могла перестать думать о нем.

Боль в сердце усилилась.

Я проснулась в холодном поту, хватая воздух ртом.

Час был темный, солнце еще не думало вставать. Сквозь сон все вокруг казалось окутанным белым туманом. Моя рубашка насквозь промокла от пота. В комнате было холодно. Пытаясь отдышаться, я вспомнила свой сон, прежде чем тот забылся окончательно.

Мне снился Фань Ли. Мы были в «Доме у поющей реки», но случилось что-то ужасное. Пожар, наводнение, стихийное бедствие — я уже забыла. Я только помнила, что он велел мне спрятаться и усаживал меня в лодку, которая выглядела совсем ветхой и разваливалась на глазах. «Тут безопасно», — твердил он, а в его темных глазах читалась печаль, будто ему было известно что-то, о чем я не догадывалась. Я не хотела его отпускать, цеплялась за рукава его платья, плакала, хотя в жизни делала это редко. «Не бросай меня. — Горло до сих пор саднило, будто я на самом деле выкрикивала эти слова. — Я не хочу уезжать, прошу, не заставляй меня». Что-то подсказывало, что, если я сяду в эту лодку, если он меня отпустит, я никогда больше не увижу его.

Но потом выражение его лица похолодело, и он велел мне продекламировать наизусть книгу, которую мы изучали, слово в слово, в правильном порядке. «Какую книгу? — крикнула я, отчаянно пытаясь вспомнить. — Какую? Скажи!» Откуда ни возьмись появилась Чжэн Дань, и все изменилось: теперь мы стояли на противоположных берегах реки. Она смотрела на меня, ее лицо было каменным, глаза безжизненными, как у призрака. «Ты знаешь, что за книга? Можешь мне помочь?» — спросила я, но, когда она открыла рот, чтобы ответить, ее вырвало кровью. Кровь извергалась из нее сплошным потоком. Ее было так много, что Чжэн Дань вся сморщилась, ее кожа посинела. «Поспеши, — прохрипела она, когда кровь перестала литься. Даже белки ее глаз были испещрены кровавыми прожилками. — Поспеши. Ты обещала…»

— Си Ши, Си Ши, что с тобой? — Фучай стоял передо мной на коленях, его лицо, как всегда, было прекрасным и ласковым, но глаза потемнели. Платье распахнулось на его груди и соскользнуло с плеч, когда он придвинулся ближе. Луна осветила его напряженные мышцы.

— Просто сон, — пробормотала я и потерла глаза. Мне часто снились сны, но самые яркие — именно в те ночи, которые я проводила с Фучаем. Может, так проявлялось чувство вины. Однако в последнее время кошмары участились. Они будто предвещали что-то… что-то ужасное.

И сердце теперь болело почти постоянно. Сейчас его пронзила такая невыносимая боль, что я невольно схватилась за платье, проверяя, не течет ли кровь, не ударили ли меня кинжалом, пока я спала. Но крови не было. И все же я дрожала от невыразимой агонии, зуб на зуб не попадал.

Не говоря ни слова, Фучай накинул одеяло мне на плечи и крепко обнял. В этом жесте не было ни похоти, ни подвоха, ни скрытого мотива: он просто пытался утешить меня. От потрясения я не могла произнести ни слова. Снаружи пели цикады, а по стенам спальни скользили голубые тени, как души, заблудившиеся в городе призраков.

— Ты плакала, — сказал он и коснулся моей щеки теплой рукой.

Я с удивлением поняла, что мое лицо было мокрым.

— Ничего, — ответила я.

— Нет, это важно. — Он резко отстранился, его лицо ожесточилось, черты заострились. Даже в постели со спутанными волосами он выглядел очень величественно. — Тебе кто-то угрожает? Кто? Скажи? Я его убью.

Я покачала головой. Он и раньше говорил подобное, и прежде я принимала его слова за доказательство его жестокости и безжалостности. «Все У — чудовища, от вана до закоренелого преступника все они одинаковые». Так я думала раньше, но теперь с поразительной ясностью осознала, что таким образом он пытался помочь, так как это было единственное, на что он был способен. Подобно повару, который в минуту нужды начинает готовить для всех вкусные блюда, или врачу, который лечит людей во время катастрофы, он предлагал помочь, чем мог.

— С мной все в порядке, — заверила я его. — Это просто… — Грусть. Меня переполняла грусть, которая оборачивалась зияющей пустотой в сердце, всякое движение становилось затруднительным, невыносимым, еда теряла вкус. Но я не могла объяснить Фучаю, что со мной происходило, и тем более не могла признаться почему. — Просто обострилась моя детская болезнь, — ответила я. — Иногда сердце начинает сильно болеть.

Он приподнялся.

— Позвать врача?

— Это бессмысленно, — я покачала головой и потянула его за рукав, чтобы он лег. — От этой болезни нет лекарства, если бы было, я бы знала. Я уже привыкла и забываю о боли, когда отвлекаюсь.

— Это я виноват, — промолвил он и погладил меня по спине. Я чувствовала тепло его ладони сквозь рубашку. — В последнее время я слишком занят строительством канала и уделяю тебе мало внимания. Но не переживай, — поспешил добавить он, — скоро канал достроят, и я буду целиком в твоем распоряжении, днями и ночами. Что мне сделать, чтобы тебя приободрить?

Я замялась.

— Хочешь, казним пару слуг? Публично выпорем кого-нибудь?

Я не знала, смеяться или плакать.

— Нет, это… совершенно не нужно.

— Тогда что же мне сделать? — Его рука переместилась мне на затылок, и он погладил меня по волосам. В его взгляде читалась искренняя тревога. — Скажи. Ради тебя я готов на все.

Тогда я вдруг поняла, что должна сделать. Осознание пришло так резко, будто меня разом ужалила сотня диких шершней. Я вспомнила стихотворение, которое прислал Фань Ли:

Я вдруг догадалась, что мне надо было думать не об этих строках, а о другом стихотворении — том самом, которое мы с Фань Ли изучали после. Фань Ли настоял, чтобы мы проанализировали его во всех подробностях. В нем рассказывалось о правителе, который переоделся и тайком проник на прием во вражеском дворце. Всю ночь он пировал, никто его не заметил, но после он не вышел из ворот дворца, а остался внутри и наутро приготовился руководить тайным нападением.

Так вот что задумал Фань Ли. Я ошиблась, он никогда не отличался сентиментальностью. В любом его послании содержался скрытый смысл, задание. Цель была даже у любовного стихотворения. Я горько усмехнулась. Какая же я дурочка, что сразу этого не поняла.

— Ты можешь кое-что сделать, — проговорила я и села на кровати.

— Что? — Фучай нежно прижался губами к моим ключицам, его глаза встретились с моими, он смотрел на меня из-под длинных ресниц. По коже разлилось тепло, а изнутри меня пробрал холод. — Я готов на все, лишь бы боль прошла.

Я глубоко вздохнула.

— Давай устроим пир.