Песнь затонувших рек

Глава двадцать первая

Персиковые деревья снова стояли в цвету. Во дворце навели такую идеальную чистоту и блеск, что можно было провести пальцем по стенам и дорожкам и не заметить ни пылинки. Дул ласковый весенний ветерок, пожухшая за зиму трава снова выросла и зазеленела, как полированный нефрит. С изогнутых крыш свисали фонарики, жемчужно-белым светом освещавшие пруды и дорожки, ведущие от покоев к покоям. Птичьи песни возвещали о наступлении утра, солнце с каждым днем вставало раньше. Пришла весна, в воздухе разлилось благоухание, из сада госпожи Ю доносился сладкий цветочный аромат, а с кухни дворца — запах пряностей.

Тронный зал преобразился. Стены украсили гобеленами, расшитыми серебряной и золотой нитью, кубки отполировали до блеска. Два больших пиршественных стола тянулись от стены до стены, в центре оставили место для танцовщиц и флейтистов.

— Что скажешь? — спросил Фучай смущенно и взволнованно, будто ученик, показывающий наставнику выпускную работу. — Нравится?

Я окинула взглядом огромный зал. Праздник уже начался, через распахнутые двери к столам стекались гости. Мы вместе составили список приглашенных: в нем значились правители далеких княжеств, аристократы и выдающиеся ученые из самых знатных семей, правители и советники соседних государств. Поводом для пиршества стало окончание строительства нового канала, но имелся у него и другой, личный повод — поднять мне настроение. Впрочем, был и третий, но о нем ван не догадывался.

— Все замечательно, — ответила я с улыбкой, скрывая волнение.

Пир действительно производил впечатление. От одного вида яств текли слюнки. Фучай созвал лучших поваров со всего княжества, чтобы те приготовили пир, слуг посылали за травами высоко в горы и вглубь бескрайних равнин, где земля была мягкой, а вода — сладкой, как мед. Столы ломились от сладостей: ферментированных рисовых шариков на пару, пропитанных липким и сладким вином; разноцветной рисовой пастилы всех цветов радуги в форме золотых слитков, листьев магнолии и цветущих бутонов с добавлением бобовой пасты, соленых орешков и кунжута; масляных лунных пирожков, украшенных цветочным орнаментом и иероглифами, означавшими мир и процветание. Все эти десерты выглядели так красиво и изящно, что жалко было пробовать их. Однако главные украшения пиршества лишь прибывали ко столу: слуги вносили глиняные горшки со свининой, плавающей в соевом соусе, в каждом ломтике, обжаренном до золотисто-коричневой корочки, идеально сочетались пропорции мяса и жира. Сбоку лежали четыре ровных ломтика яйца и впитывали соки.

Гости расселись по местам, и звякнул колокольчик. Слуга, стоявший у ворот, объявил:

— Ван Гоуцзянь и советник княжества Юэ Фань Ли!

Сердце сжалось, будто кто-то схватил его ледяной рукой. С огромным усилием я подавила прокатившуюся по телу дрожь, вызванную наплывом чувств, надеждой и страхом. Растерла ладони и повернулась к воротам.

Они вошли, как полагалось по этикету: сперва Гоуцзянь — я впервые видела его одетым в роскошное платье сообразно статусу вана, — а за ним Фань Ли. Я смотрела только на Фань Ли. Он выглядел совершенно здоровым, двигался легко и плавно и ступал, высоко подняв голову. На нем было темно-синее платье, складки при движении трепетали, как река, покрывшаяся рябью на ветру.

Наши взгляды встретились, но его глаза ничего не выражали, лишь краешки губ слегка поползли вверх. Мой пульс участился.

— Благодарю за любезное приглашение, ваше величество, — Гоуцзянь и Фань Ли поприветствовали Фучая по очереди. Я неохотно оторвала взгляд от Фань Ли и посмотрела на правителя Юэ. Тот улыбался Фучаю, как старому другу, но улыбался одними губами, лицо оставалось каменным, а взгляд — ледяным.

— Ну разумеется, — Фучай ничего не заметил и рассмеялся. — Сколько лет прошло. Рад снова видеть вас.

Гоуцзянь заулыбался шире.

— Взаимно.

— Помните, как нам было весело? Вы оказались умелым конюхом, Гоуцзянь. — Фучай вел себя высокомерно, а может, считал себя бессмертным и неуязвимым для всякого вреда. Другой бы побоялся шутить подобным образом, опасаясь не проснуться утром.

Даже у меня вспотели ладони, пока я молча взирала на эту сцену.

— Разве можно о таком забыть, — пробормотал Гоуцзянь.

— Что ж, садитесь. — Фучай усадил их напротив нас с ним. Фань Ли оказался прямо передо мной. — Выпьем за старые добрые времена. — Он щелкнул пальцами, и, как по волшебству, появился слуга с кувшином, в котором плескалось вино. Гоуцзянь внимательно смотрел по сторонам. Его черные глаза скользили по залу, отмечая кричащие приметы роскоши, богатства и комфорта.

Потом он снова взглянул на вана, который великодушно протягивал ему кубок в знак примирения. Что-то мелькнуло на его лице. Он взял кубок, осушил его одним глотком и перевернул, показывая, что он пуст.

— Долгой жизни вану: да проживет он десять тысяч лет, а потом еще столько же.

Фучай остался доволен и велел слуге наполнить кубок. Он чокнулся с Гоуцзянем, а потом и с Фань Ли.

— Без обид? — спросил он, взглянув на грудь Фань Ли, куда У Цзысюй всадил меч.

Фань Ли улыбнулся и поднял свой кубок.

— Не понимаю, о каких обидах речь.

Я стояла напротив и переводила взгляд с Фучая на Фань Ли. Я словно очутилась внутри кошмара, который разыгрывался в реальности, в нем все перепуталось, мои два мира и две личины столкнулись, а потаенные желания и страхи оказались на поверхности. Я подавила нарастающую панику и велела себе дышать ровнее. Это неизбежно, сказала я себе. Скоро все закончится.

Когда они выпили по четыре полных кубка, Фучай подошел ко мне. Он смеялся, черные кудри обрамляли лицо. Он провел рукой по моим волосам. Краем глаза я уловила, как напряглось лицо Фань Ли.

— Пойдем, — велел Фучай и увлек меня за собой здороваться с другими гостями.

Мы переходили от стола к столу. Я притворно улыбалась и произносила фальшивые слова гостеприимства, а сама украдкой поглядывала на Фань Ли. Тот оставался на месте, вел себя сдержанно и вежливо и являл собой идеальный образ представителя иностранного государства. Время от времени он поворачивался к Гоуцзяню и что-то вполголоса ему говорил, различить его слова было невозможно. Он сам подливал себе вина и пил кубок за кубком.

Я постаралась скрыть удивление. Прежде я никогда не видела, чтобы Фань Ли пил спиртное, он гордился своей самодисциплиной, и я всегда считала, что он избегал этого порока.

Праздник был в самом разгаре. Вышли танцовщицы и исполнили несколько номеров, взмахивая длинными рукавами и позвякивая браслетами на запястьях и лодыжках. В зале стало жарко от скопления шумных гостей, танцев и горячей пищи, обученные служанки убирали пустые блюда и тут же выносили новые. Вино текло рекой, роскошным угощениям не было конца.

Я ступала рука об руку с Фучаем, накинув на локти алую шаль, ниспадавшую мягкими складками. Повсюду нас сопровождали шепотки, трепетавшие, как лепестки на ветру:

— Слухи не врут: она действительно очень хороша…

— Неудивительно, что его величество не расстается с ней ни на минуту…

— Они подходят друг другу, вам не кажется? Красавица и правитель. Готов поспорить, о них будут слагать легенды и стихи.

Но не всегда в их тоне звучало восхищение и обожание. Комментарии некоторых гостей больно меня жалили, и лучше бы мне было не слышать их:

— А вы знаете, что рассказывали слуги? Однажды они вошли без предупреждения…

— Говорят, он наведывается в ее покои трижды в день, иногда даже рано утром…

— Она выглядит такой невинной. А на деле…

— Ночью, посреди тронного зала, у всех на виду…

— Ваше величество. — Скрипнул стул, Фань Ли поднялся, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Его темные глаза подернулись поволокой, щеки раскраснелись. — Прошу меня простить, но я вынужден удалиться…

Фучай взглянул на него и расхохотался.

— Уже напился? Совсем не умеешь пить?

Фань Ли не ответил, лишь смиренно поклонился вану. Даже в подпитии он не забывал о манерах.

— Ладно, ладно, — ответил Фучай и повернулся ко мне. — Си Ши, проводи Фань Ли в гостевую комнату. Пусть отдохнет и подождет остальных.

Я вздрогнула от потрясения. В услышанное верилось с трудом.

— Я? — спросила я, решив, что это очередная извращенная шутка, жестокая проверка, чтобы выяснить, не испытываю ли я чувств к Фань Ли.

Однако во взгляде Фучая не было никакой подозрительности. Он добродушно взмахнул длинным рукавом.

— Да, ты. Покажи ему наш красивый дворец. Я тебе доверяю.

Так вот почему он попросил об этом меня. Фучай мог быть таким наивным. Ему захотелось порисоваться, пустить Фань Ли пыль в глаза и показать, что ему принадлежат самые богатые покои и красивые женщины.

— Конечно, ваше величество. Я так и сделаю, — ответила я и поднялась. Я судорожно сглотнула и попыталась унять радостную дрожь. Правитель У построил для меня Дворец Красавиц и возвел променад, украшенный тысячами глиняных колокольчиков, которые звенели, когда я проходила мимо. Он повернул реку вспять и прорыл новый канал, потому что я попросила. Он всегда был великодушен, подарил мне свое сердце, время и ласку, баловал роскошными шелками, лучшими сладостями и самыми теплыми покоями. Но я никогда не испытывала к нему такой благодарности, как в тот момент. Он сам не понимал, что подарил мне самое ценное, о чем я могла только мечтать: время наедине с Фань Ли. Возможность поговорить, сняв маски, расспросить, как у него дела. Даже если бы он снял луну с неба и вручил мне ожерелье из звезд, я не была бы так счастлива.

Я подошла к Фань Ли, смиренно потупив взор. Тоном нейтральной вежливости, каким полагалось обращаться к незнакомцу, я произнесла:

— Прошу, советник, следуйте за мной.

— Благодарю, госпожа Си Ши, — ответил он так же нейтрально.

Жаркий ветер дул мне в спину, пока я вела его к дверям. Я чувствовала на себе его взгляд, нас притягивало друг к другу, пространство между нами накалилось и звенело от напряжения. Я толкнула дверь, и та распахнулась, в лицо ударила волна ночной прохлады, напитанная сладким ароматом бегоний. Я жадно вдохнула свежий воздух.

Мы вышли на улицу и очутились вдвоем. Шум праздника остался за толстыми стенами. Вдоль коридоров тянулись красные фонарики, их мягкое мерцание освещало кружевные решетки на окнах и резные колонны. Стенные росписи изображали бессмертных богов, танцующих на пышных облаках, дворцы на горных вершинах и возлюбленных, плывущих по реке на бамбуковом плоту.

Я окинула взглядом безлюдные узкие дорожки, убедилась, что вокруг никого нет, и лишь тогда заговорила.

— Ты здоров? — Меня напугал звук собственного голоса: он совсем не напоминал сладкое мурлыканье, которым я добивалась желаемого от вана, или приказной тон, которым я запугивала окружающих, заставляя мне повиноваться. Я почти забыла, как звучит мой настоящий голос.

— Более чем, — ответил он. Он шел медленнее обычного, слегка нахмурив брови, будто ему сложно было ступать по прямой. Я удивилась. Я думала, он притворился пьяным, чтобы раньше уйти с пира, но теперь видела, что он на самом деле с трудом держался на ногах. — Нет, это неправда, — внезапно ответил он и тихо усмехнулся, будто был не в силах себя сдерживать. Я уставилась на него. Я еще никогда не видела его в таком состоянии. — Правда в том… и, прошу, никому об этом не рассказывай… хотя ты, конечно же, никому не расскажешь… — Он замолчал и прислонился к полированной колонне, его глаза были чернее ночи, и он жестом поманил меня к себе.

Мое сердце забилось чаще. Я подошла, почувствовала его теплое дыхание на своей коже.

— Я скучал по тебе, Си Ши, — прошептал он.

Во мне всколыхнулось сильное чувство: радость, такая глубокая, что напоминала горе, и горе, такое острое, что напоминало радость. Два этих чувства были неотделимы друг от друга. Стало труднее дышать.

А потом так же внезапно он зашагал вперед, обернулся и взглянул на меня с полугорькой усмешкой.

— Как странно, — обронил он еле слышно. Его слова заглушал ветер, шелестевший в кронах, и серебристое журчание воды в фонтанах. — Я сам во всем виноват. Помнишь поговорку? Ученый муж говорит, как философ, а живет, как глупец. Все эти годы я гордился своим умом, но…

Я хотела, чтобы он продолжал, но подняла руку и остановила его. Сердце билось слишком сильно, кровь шумела в висках.

— Не здесь, — торопливо сказала я, снова оглядевшись по сторонам. Никого, лишь деревья отбрасывали длинные тени. И все же меня не оставляло чувство, что за нами следят. — Пойдем.

Я ускорила шаг. Мы шли бок о бок. Я смотрела прямо перед собой на тропинку, ведущую к гостевым покоям, когда почувствовала прикосновение его прохладных пальцев к моей руке. Будто случайно. Возможно, мне просто показалось. Но нет: секунду спустя он провел пальцами по моей ладони. И снова коснулся меня: кратчайший миг, кожа к коже. У меня перехватило дыхание.

Я украдкой посматривала на него. Выражение его лица было сдержанным, лишь кончики ушей слегка порозовели и шея немного покраснела: в свете фонарей это было заметно. Его рука то и дело касалась моей, и всякий раз касание было легким, почти незаметным, сокрытым тьмой и длинными рукавами. Это был наш секрет, тихий бунт. Моменты, украденные у судьбы, а может, компенсация за все, что у нас отняли. Моя кожа пылала от тайного осознания, мурашки расходились во все стороны от каждого его прикосновения.

Гостевая комната находилась в уединенном дворике. Здесь было тусклое освещение, росла аккуратно подстриженная трава, но не было цветников. Служанки сюда не заглядывали.

Мы зашли, и я плотно закрыла за собой дверь. Воздух в покоях был затхлый и пыльный, как в комнате, где никто не живет, над мебелью из розового дерева витал застарелый аромат благовоний. Я по очереди зажгла все свечи: возле узкой кровати с балдахином, на комоде и у бронзового зеркала. В углах заплясали тени, и комнату залил мягкий оранжевый свет.

Я повернулась к Фань Ли.

Я так давно его не видела и еще дольше не оставалась с ним наедине. Он был по-прежнему красив, и, глядя на его точеное лицо с острыми углами, я подумала, что именно такие лица вдохновляют скульпторов ваять великие статуи, а поэтов — слагать сонеты. Живописцы безуспешно пытаются запечатлеть такую красоту на полотнах, но в точности передать ее невозможно. Однако я заметила, что исчезла мягкость, которая прежде еще присутствовала в его чертах: потухла искорка во взгляде, губы уже не кривились в усмешке, и от природного мальчишеского обаяния не осталось и следа. Теперь его лицо казалось вырубленным из черного льда и холодного нефрита.

Я смотрела на него и понимала, что он тоже меня изучает, взгляд медленно скользил по моей фигуре от головы до ног. И это был не голодный собственнический взгляд, который я привыкла видеть у Фучая, Фань Ли смотрел тревожно, будто выискивал во мне признаки пережитых невзгод, голода и лишений.

— Как… тебе здесь живется? — наконец спросил он и посмотрел мне в глаза. — Расскажи мне все.

Я хотела бы рассказать ему все. Вспомнить о каждом дне, что мы провели порознь, о каждом закате солнца и восходе луны, о каждом обеде и ужине в одиночестве или с ваном, пока Фань Ли ждал меня в другом княжестве. В памяти пронеслось все, что я пережила, но я не знала, с чего начать и как облечь это в слова. Поэтому просто улыбнулась и покачала головой.

— Я сделала все, о чем мы договаривались. Получила твою записку. Все должно пройти по плану…

— Я не о плане спрашиваю.

Я удивленно посмотрела на него. План нападения всегда был для него делом первостепенной важности, он ставил интересы государства превыше всего.

— Си Ши, — его язык немного заплетался, в голосе сквозило непонятное мне чувство. — Прости меня…

Простить?

— Не извиняйся, — прервала его я. — Не чувствуй себя у меня в долгу. Не тревожься об этом.

Он замер и нахмурился, в этот момент он напоминал пристыженного ребенка.

— Ты сердишься.

— Вовсе нет. — По крайней мере, мне так не казалось. Но в моей груди завязался узел, а горло сжалось. Я снова вспомнила стихотворение, которое сперва приняла за признание в любви и лишь потом догадалась, что это очередное задание. А теперь мы наконец остались одни, и он извинялся передо мной, хотя мы оба добровольно согласились играть свои роли.

— Ты забываешь, что я помог тебе стать первоклассной притворщицей, — пробормотал он. — Если ты сердишься, я тебя не виню…

— Я не сержусь, — я нарочно добавила в тон любезности. — На что мне сердиться? Во дворце я живу в роскоши, разве ты не знаешь?

— Си Ши…

— Ван превосходно целуется, — продолжала я. Не знаю, зачем я это сказала, но я вглядывалась в его лицо, наблюдая за реакцией. И получила желаемое. Он стиснул зубы и поморщился. — Не воображай, что я так уж страдала в этих стенах: я жила в свое удовольствие. Ван горы готов свернуть, лишь бы я была рада, и недаром о его любовном опыте ходят такие слухи…

Он отшатнулся.

— Видел бы ты, как он на меня смотрит, когда мы лежим в постели. — Я намеренно подбирала слова, чтобы ранить сильнее, метала их, как острые кинжалы. — Или как он…

— Зачем ты это делаешь? — спросил он глубоко уязвленным тоном. Его глаза под темными ресницами сверкали. Я вдруг увидела, что на самом деле он пьян даже больше, чем я думала. — Хочешь, чтобы я ревновал?

Я не ответила. Не смогла.

— Я же тоже… мужчина, — медленно проговорил он. Его голос был хриплым и мрачным, как окружавший нас сумрак. — У меня есть чувства… и я представлял тебя с ним. Ночами я терзался этими мыслями, и от зависти мне становилось дурно…

Я подошла ближе. Мое тело будто впитало весь жар из воздуха. Мои нервы были на пределе, и я поражалась собственной смелости.

— Значит, ты ревновал?

Он выдохнул через стиснутые зубы и сжал кулаки. Пламя свечей затрепетало.

— Си Ши…

Воздух в комнате будто превратился в горячее масло и вспыхнул ярким пламенем. Я быстро задула свечи, и комната погрузилась во мрак, будто упала пелена и укрыла нас со всех сторон. Во тьме я различала мягкий контур его губ и бугорок на горле, дрогнувший, когда он сглотнул. В этот момент надо было остановиться, но я никогда еще не чувствовала себя такой могущественной. Я полностью контролировала происходящее.

— Хочешь узнать, какая я с ним? — невинно спросила я и шагнула ближе, прижалась к нему и почувствовала сквозь платье, как часто бьется его сердце. — Есть одно место на шее, ямочка между ключиц — это его слабость. А у тебя? — Я провела кончиками пальцев по его ключицам, нащупала ямочку. Он вздрогнул. — Кажется, это здесь. — Я скользнула рукой по его шее, коснулась затылка. Его кожа пылала под моим прикосновением.

— Си Ши, — натянуто повторил он, — умоляю.

Я снова удивилась. Теперь он меня умолял. Я-то думала, он никогда не снизойдет до такого и не станет никого ни о чем умолять, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Однако я все еще злилась, и от этого гнева было не так просто избавиться. Мне хотелось еще его помучить, я с ним еще не закончила. И я продолжила гладить его по шее, провела рукой по мягкому шелковому воротнику и коснулась твердых грудных мышц. — А может, здесь? Может, ниже? Например…

Не успела я опомниться, как он схватил меня за запястье и прижал его к стене. Фань Ли больше походил на ученого, казалось, его тонкие пальцы созданы, чтобы держать кисть, поэтому порой я забывала о его силе. А ведь он был не только советником, но и солдатом. Быстрым уверенным движением он прижал мне к стене и схватил другую руку.

Судорожно дыша, он замер в полушаге от меня.

Время будто остановилось. Все вокруг замерло в неподвижности. От его взгляда у меня перехватило дыхание. В нем было столько томления и такая глубокая невыразимая тоска, как будто понимал мою ярость и негодование и знал, что мне пришлось пережить в одиночестве. В ответ я позволила себе сбросить маску, перестала притворяться и опустила плечи, прекратив позировать, как танцовщица. Я взглянула на него без тени улыбки, не бравируя своей красотой. И мне показалось, что во мраке он наконец увидел меня настоящую.

— Я все понимаю, — прошептал он. — Понимаю, что это несправедливо по отношению к тебе. Что ты хочешь вернуться домой.

— Я хочу большего, — ответила я.

Он бросил на меня страдальческий взгляд.

— Чего же?

— Тебя. — Грубая прямота моих слов удивила меня саму. Во дворце я привыкла выражаться витиевато и, имея в виду луну, говорить о ее отражении в воде.

Фань Ли замолчал, напрягся и даже, пожалуй, испугался, а я не удержалась и рассмеялась. Рассмеялась своим настоящим смехом — низким и хрипловатым, рождавшимся глубоко в груди.

— Ты меня боишься? — заметила я.

— Конечно, боюсь, — ответил он и, кажется, не лукавил. Он весь дрожал, хотя держал спину прямо. — Рядом с тобой я сам не свой, и это пугает. Ты искушаешь меня, заставляешь забыть о рассудительности. Я готов придумать любой повод, лишь бы оказаться к тебе ближе. Я боюсь… своих желаний. Они слишком сильны. Рядом с тобой вся выдержка покидает меня, я перестаю разумно мыслить… Мне приходится постоянно в себе сомневаться, оценивать и анализировать свои чувства, разбирать их по косточкам, нащупывать слабые места. Ты знала, — промолвил он, прерывисто дыша, — что У Цзысюй прислал своих людей, чтобы они захватили меня в плен и привезли во дворец?

Я потрясенно покачала головой.

— Их было около пятидесяти. На мою жизнь многократно покушались. Они порядком мне надоели, но я легко справился с ними.

— Но как же он… — «Как же он все-таки добился, чтобы Фань Ли привезли во дворец? Как одержал верх?» — Я часто думала об этом после отъезда Фань Ли и жалела, что не успела спросить, но все мои версии не выдерживали критики.

— Ему не понадобилось привозить меня силой. — Он горько усмехнулся. — Он прислал записку, где говорилось, что ты серьезно ранена, и я приехал сам, хотя догадывался, что это ловушка. Я знал, что с тобой, скорее всего, все в порядке, а мое появление в княжестве У лишь навлечет неприятности на нас обоих. Но я сходил с ума при мысли, что с тобой случилось что-то плохое. Даже если существовала ничтожная, едва возможная вероятность, что ты пострадала, я должен был убедиться.

— И ты приехал ради меня. — Это казалось невозможным. Я потянулась к нему, хотя мы и так стояли слишком близко, и коснулась того места, куда Цзысюй всадил меч. Раны, которую я когда-то забинтовала.

В этот раз он не пытался меня остановить.

— Теперь ты понимаешь? — промолвил он с убийственной нежностью. — Я привык полагаться на свою выдержку, свой разум, свою рассудительность. Благодаря этим качествам я вырвался из нищеты, поднялся до самых верхов и оказался рядом с ваном. Но теперь я сам себе не доверяю. — Он стиснул зубы. — Я больше не могу на себя положиться.

Я подумала о Фучае, который сейчас восседал в огромном холодном зале с золотыми стенами, залитыми светом ламп, где все сверкало фальшивым блеском, в кубках плескалось вино, а от стола к столу передавали блюда с яствами. Все это как будто происходило в другой жизни, в другом княжестве. Я не хотела туда возвращаться.

— Тебе пора возвращаться, — сказал Фань Ли. Как легко у него получалось читать мысли. Как хорошо он меня знал. — Иди, пока я совсем не потерял над собой контроль.

— Тогда пообещай, что вернешься, — ответила я, зная, что это звучит по-детски неразумно и непохоже на просьбу той, что пожертвовала всем ради государства и вошла во дворец правителя У под видом его наложницы. Странная просьба для девушки, выкованной из стали.

Фань Ли тоже не привык давать такие обещания — не с его прагматичностью. Я ждала, что он так и скажет. Мы с ним оказались очень похожи: оба служили оружием вану Гоуцзяню, и он мог распоряжаться нами, как вздумается. Сами мы ничего не решали.

Но, к моему удивлению, он кивнул.

— Обещаю, — ласково ответил он и поднял вверх сложенные три пальца в жесте клятвы. — Как только все это закончится, я вернусь за тобой, отыщу тебя, и мы вместе поплывем вокруг света. Мы поселимся вдали от этих мест, где никто никогда нас не найдет. А если я нарушу обещание, то буду проклят до конца моих дней.

Я уставилась на него, а потом резко ударила его по плечу.

Он вскрикнул в изумленном негодовании.

— Смотрю, ты научилась драться, пока меня не было?

— Зачем ты… я просила пообещать, а не призывать проклятия на свою голову.

— Я решил, что так убедительнее, — тихо произнес он и вгляделся в мое лицо во мраке. — К тому же это правда, — добавил он еле слышно, будто говорил сам с собой, — если по какой-то причине я больше не увижу тебя, меня ждет вечное проклятие.