Пламенев. Книга V

Глава 11

Я взглянул на Лисицына, потом обвел взглядом двор, где наши бойцы собирали пленных, ставили их на колени, связывали.

— Роканиксы могут прийти в любой момент. В Мильске не должно остаться тех, кто сможет ударить в спину, когда мы будем заняты ими. Он — точно сможет. Если оставим в живых, даже с перерезанными Венами, он найдет способ отомстить. Словом, связями, деньгами.

Червин медленно кивнул, сжимая и разжимая рукоять клинка.

— То есть — убить.

— Да. Но не просто убить. Он пришел отнимать. Пусть почувствует, каково это.

Я снова посмотрел на Лисицына.

— Твою руку он отнял. Хочешь вернуть долг сам?

Глава ничего не сказал. Он просто шагнул к одному из наших бойцов, стоявших рядом, и взял у того топор. Подошел к Лисицыну, который попытался отползти, упираясь пятками в землю, но веревки мешали.

— Держите его, — ровным голосом сказал Червин.

Дождавшись, когда я, Роза и Илья прижмем Лисицына к земле, топором рассек веревки на его груди, освобождая руки.

Пленник попытался выкрутиться, но мы держали крепко. Марк схватил его за руку, оттянул в сторону и прижал к земле, упершись коленом в ладонь.

Червин взмахнул топором. Движение было резким, точным, без лишнего театрального замаха. Сталь вошла в руку чуть выше локтя, но застряла, встретив кость.

Уверен, при желании он мог бы отсечь руку одним движением, но явно хотел, чтобы враг мучился подольше. И у него получилось.

Хотя Лисицын изо всех сил пытался не закричать, что у него получилось, его лицо стало густо-красным от напряжения, а по штанам начало быстро растекаться темное пятно. Похоже, не закричать и не обмочиться одновременно было выше его сил.

Червин рванул топор на себя, выдернул его с усилием и ударил снова, почти в то же место. На этот раз рука отделилась, упала на землю, пальцы судорожно сжались на мгновение и замерли. Кровь хлынула почти черным в тусклом свете фонарей потоком, смешиваясь с пылью.

Лисицын издал сдавленный, хриплый стон. Его тело выгнулось дугой, затряслись связки на шее, лицо исказила гримаса боли и ужаса.

Не говоря ни слова, Червин перешел на другую сторону. Топор в его руке влажно блестел. Правую руку вытянули и прижали точно так же. Второй удар топора был точнее, рассчитаннее — пришелся точно в сустав.

Он отступил на шаг, дыша ровно и глубоко, глядя на то, что осталось от Лисицына. Широко открытые, безумные глаза главы Лисьего Хвоста, теперь уже, видимо, бывшего, невидяще смотрели в ночное небо. Дышал он прерывисто, с булькающим хрипом в горле.

Какое-то время Червин не двигался. Может, минуту, может, две. Стоял и смотрел, пока пульсация крови из культей не стала слабее, а алая лужа под телом не перестала расширяться. Пока взгляд Лисицына не начал мутнеть.

Потом он показал на мой топор:

— Можно?

Я кивнул. Мы с Розой и Ильей встали. Пленник уже не пытался сопротивляться.

Третий удар, который Червину пришлось проводить одной рукой, с большим замахом, был очень медленным. Уверен, для Лисицына, наблюдавшего за приближающейся смертью, эти несколько секунд показались вечностью.

Топор вошел в шею у самого основания, заглушил последний хрип, и голова откатилась в сторону. Тело дернулось в последней судороге и затихло.

— Всем пленным, кто сдался, — перерезать Вены, — сказал я, вставая. Червину, пожалуй, сейчас нужно было какое-то время наедине с самим собой. — И отпустить. Кто окажет активное сопротивление — добить.

Марк кивнул и передал приказ остальным. Наши принялись за работу. Подходили к каждому пленному по трое-четверо, в зависимости от уровней, прижимали к земле, клали руки на спины и начинали вливать Дух.

Крики, стоны, сдавленные проклятия и плач снова наполнили двор, звуча жутковато на фоне окружающей зловещей тишины. Очевидно, что все, кто жил по соседству, уже давно были в курсе нападения на «Косолапого мишку», и, разумеется, в курсе была городская стража. Но в разборки между бандами, пока они не касались простых людей, последние почти никогда не лезли, и сейчас вряд ли стоило ожидать какой-то облавы или чего-то похожего.

После процедуры, когда человек бледнел и начинал трястись от шока и внутренней пустоты, ему давали пару минут, чтобы прийти в себя, а потом просто указывали на ворота. Теперь с точки зрения пользователей Духа эти люди были калеками, а бить или унижать юродивых еще больше было как-то грязно, что ли.

Я подошел к забору, где бойцы кинули не пытавшегося оказывать сопротивление Алексея. Он лежал на боку, свернувшись калачом, прижав колени к груди. Дышал поверхностно, рывками, как рыба на берегу.

Его кожа была серой, будто пепельной, а по телу пробегали мелкие, беспорядочные судороги, дергающие пальцы и веки. Внутри тела я видел «доедающие» его Дух остатки белого пламени, но это были именно остатки. Уничтожив Вены и Сердце, сила Звездного успокоилась. Жизни Алексея ничего не угрожало.

Он был в сознании — глаза, мутные от боли, следили за моим приближением. Но в них не было уже ни ненависти, ни вызова, только всепоглощающая агония и опустошение. Такое глубокое, что даже я, стоя над ним, на мгновение ощутил ледяной холодок вдоль позвоночника.

Остановился, глядя на него, оценивая ситуацию.

Добить? Сейчас он был слабее ребенка, и даже когда оклемается, использовать Дух ему не поможет никакое чудо. Белое пламя, в отличие от простого перерезания, не просто разорвало Вены — оно выжгло их полностью.

Его страдание уже было наказанием и, возможно, куда более жестоким, чем быстрая смерть. И, в отличие от Лисицына, у него не было таких связей, чтобы исключительно благодаря каким-то старым знакомствам поднять для мести мне реально серьезные силы. Авторитет Алексея строился на его силе, а теперь, когда сила исчезла, исчез и авторитет.

— Когда сможешь встать, — сказал я, присев перед ним на корточки, — свали куда подальше. И больше не попадайся мне на глаза.

Не став убеждаться, что он меня услышал, я развернулся и пошел обратно, к центру двора, оставив его лежать в грязи и его личном аду.

— Организовать общий сбор! — мой голос прозвучал громко, железно, перекрывая последние стоны и приказы. — Все, кто может ходить, кто не на посту возле пленных или раненых, — здесь, у трактира, через четверть часа!

— Есть! — Марк отозвался сразу.

Я повернулся и направился к двери в трактир, а оттуда к лестнице, ведущей в подвал. Мне нужно было поговорить с Романом и Климом.

В отдельном закутке, вход куда был далеко не у всех, располагалось четыре небольших камеры. В одной из них сидели бухгалтеры Ратникова, с которыми мы до сих пор иногда консультировались по поводу разных непонятных активов Стеклянного Глаза.

В другой камере Роман и Клим сидели на полу, спинами к холодной каменной стене. Их ноги были скованы короткой, но толстой цепью, прикованной к заржавевшему железному кольцу, вбитому в пол.

Оба выглядели измотанными, немытыми — видно, что здесь их не баловали. Роман при моем появлении напрягся, как пружина, его взгляд стал острым и враждебным. Клим лишь тяжело поднял голову, его лицо выражало усталую апатию.

Я остановился перед решеткой.

— Лисий Хвост и Обжорный Крюк только что напали на «Мишку». Полномасштабный штурм, с поджогом. Мы отбили. Лисицын мертв. Борщ сбежал.

Клим медленно кивнул, будто ожидал чего-то подобного. Роман хмыкнул, его губы искривились в усмешке.

— И что? Нам теперь жалеть вас, что ли?

— Нет. Но ситуация в целом изменилась. На нас давят Роканиксы из Морозовска. Пятьсот тысяч или война. Сейчас не до внутренних разборок, не до дележа власти. Червонной Руке нужна сила. И она должна быть сплоченной.

Роман смотрел на меня с той же язвительной усмешкой, но в его глазах запрыгали мелкие острые искорки.

— И ты, такой важный, пришел сюда, в подвал, просить нашей помощи? Молить, чтобы мы встали под твои знамена?

— Я пришел предложить выбор. — Мои слова прозвучали ровно. — Отбросить старые счеты. Перейти под прямое руководство Червина. Работать вместе против Роканиксов. Объединить остатки людей, активы, информацию. Или…

— Или что? — выпалил Роман, наклоняясь вперед насколько позволяли цепи.

— Или вас выгонят из города. Сегодня же. Содержать вас здесь, кормить, сторожить — трата ресурсов. А сейчас на счету каждая копейка.

Клим вздохнул — звук вышел тяжелым, усталым. Он посмотрел на Романа, потом перевел взгляд на меня.

— Я согласен. Под Червина пойду. У меня в Мильске жизнь. Я не хочу отсюда никуда уходить. Да и Ратников, раз помер, мне больше не указ.

Роман резко повернулся в сторону Клима, потом назад, ко мне. Его лицо покраснело.

— Я — нет. Ни за что. Ни за какие коврижки. Под этого однорукого калеку? Ну нет! Дайте мне уйти — и я не вернусь в Мильск, можете быть уверены. Мешать ничем не буду.

Я внимательно изучал его лицо. Злоба, да. Упрямство, да. Но под ними — страх. Страх потерять последнее, страх унижения. Он не блефовал в своем отказе, но этот отказ был истеричным, отчаянным.

— Хорошо, — сказал я, принимая решение. — Тогда тебе перережут Вены и отпустят, как только откроются городские ворота.

Роман замер. Его глаза расширились, усмешка исчезла, сменяясь чистым недоумением, а за ним — леденящим ужасом.

— Чего⁈ Ты… ты же сказал — выгнать! Просто выгнать! Не… не резать!

— Я сказал, что выгоню, — подтвердил я. — И выгоню. Но не сказал, что выгоню целым и невредимым.

Роман вскочил, рванулся вперед, но цепи звякнули и натянулись, удерживая его.

— Ты сволочь! Подлец! Бесчестный ублюдок! Это не по правилам!

— Можно подумать Ратников по правилам действовал, — хмыкнул я После чего открыл дверь камеры, вошел, разомкнул сковывавшие Клима кандалы. — Пойдем. У нас есть кое-что, что нужно сделать прямо сегодня.

На дворе уже собрались почти все, кто мог держать оружие. Я встал рядом с Червиным, окинул взглядом строй.

Народу было мало. В сражении с Лисицыным и Борщом погибло девятеро, в том числе четверо из моего отряда. Еще пятеро были тяжело ранены и не могли сражаться.

Итого осталось около сорока бойцов. Из них половина — мой отряд, еще немного пополнившийся за две недели после войны с Сизыми Воронами и Алыми. Это было даже меньше, чем осенью, когда я только пришел в банду.

Однако общая сила выросла значительно. Начальных Вен не осталось, средних было всего двое. Часть убили в боях, а так как большинство их было из сторонников Ратникова, немало более слабых бойцов просто разбежалось. И Сердец теперь насчитывалось целых девять. Червин, Роза, Марк, Александр (третий боец на Сердце из старой гвардии Червина), Клим, я сам. А также Семен из уже моей «старой гвардии», прорвавшийся несколько дней назад благодаря эликсирам, Илья и Олег — один из совсем недавних пополнений моего отряда. Но при этом и самое ценное пополнение, так как находился на среднем Сердце.

Я вышел на шаг вперед, чтобы меня все видели.

— Лисий Хвост и Обжорный Крюк решили, что смогут одолеть нас. Пока мы не до конца восстановились после битвы с Воронами, после разборок с делами предателя Ратникова, после травмы нашего главы. Они ошиблись. Их главари мертвы или в бегах. Но это не значит, что мы на этом остановимся.

Я посмотрел на лица, ловя взгляды. Видел усталость, но также видел и злость. Это было хорошо. Злость можно использовать.

— Они пришли к нам домой. Подожгли наш трактир. Убили наших товарищей. Значит, сейчас мы идем к ним. Сначала на скотобойню, главную базу Обжорного Крюка. Туда, скорее всего, побежал Борщ. Потом — к «Пивной Сестре», к трактиру Лисьего Хвоста. Мы уничтожим тех, кто решил, что нас можно уже во второй раз безнаказанно прижимать. И покажем всем остальным в Мильске, что случается, когда лезут к Червонной Руке!

Никаких ликующих возгласов, никаких криков не последовало. Только тихий, согласный гул, несколько жестких, одобрительных кивков, сжатые кулаки. Этого было достаточно.

— Пошли.

Скотобойня Обжорного Крюка представляла собой большой, грязный двор, вымощенный неровными, скользкими камнями и окруженный низкими деревянными сараями с покатыми крышами. В воздухе висела стойкая, въедливая вонь: свежая кровь, застарелый навоз и едкий химический запах дезинфекции, которой пытались залить все остальное.

Мы подошли с двух сторон почти бесшумно: я с десятком своих ребят, самых быстрых, с главного входа, Червин с остальными — сзади, через пролом в заборе.

Нас не ждали. На дворе копошилось человек двадцать пять, не больше. Часть — те самые, кто сбежал от «Мишки», — занимались тем, что перематывали раны бинтами или пили воду из общего ведра, стоявшего на колоде. При нашем появлении на их лицах отчетливо проступили паника и отчаяние. Другие, выглядевшие свежими и отдохнувшими, вели себя более уверенно и, увидев наши фигуры, выходящие из темноты, хватались за разбросанное рядом оружие — ножи, топорики, дубины.

Я вошел первым, не крича, не предупреждая. Просто шагнул во двор и ударил топором ближайшего человека, который повернулся ко мне, приготовившись атаковать. Удар пришелся по ключице, лезвие ушло глубоко.

— Никого не выпускать! — крикнул я через плечо, не оглядываясь. — Всех, кто держит оружие, — кончать! Кто сдается — не добивать, но ломать ноги, чтобы не сбежали!

Наши ребята, злые от потерь и еще не остывшие после предыдущего боя, врубились в растерянную толпу. Преимущество было полным — и в индивидуальной силе, и в численности, и в готовности.

Краем глаза я видел, как Семен мощными ударами кулаков раскидывал нападавших. Как Марк орудовал своей дубиной, делая точные, экономичные тычки в горло, под ребра, в пах, укладывая одного за другим.

Мне же нужен был Борщ.

Я увидел его у дальнего сарая, где тускло горела коптилка. Он стоял спиной к дощатой стене, держа в руках тяжелый мясницкий топор на коротком древке. Лезвие было широким и тупым от работы. Возле него — еще трое.

Кивнул Червину, который как раз подходил справа, обходя груду бочек. Мы двинулись к нему вместе, без слов понимая друг друга.

Лицо Борща, и без того багровое, потемнело еще больше, стало почти фиолетовым.

— Суки! — проревел он, и голос сорвался на хрип. — Вы совсем охренели⁈ Лисицына вам мало?

Червин ничего не ответил. Он атаковал первым, сделав быстрый, резкий выпад клинком, целясь в горло. Борщ инстинктивно отбил удар своим топором — металл звонко клацнул, высек искры.

Я в это время обошел слева, намеренно целясь не в Борща, а в одного из его прикрывавших. Тот, увидев мое движение, замахнулся. Я пропустил слишком медленный для меня удар мимо и махнул топором. Хруст, тело обмякло, и я оттолкнул его ударом ноги в другого бойца.

Второго прикрывающего, пытавшегося ударить Червина в бок, пока тот был занят Борщом, уже заколол сам Червин, успевший после первого выпада отскочить и мгновенно сменить угол атаки на короткий удар снизу вверх под ребра.

Третьего, более рослого мужика я добил следующим выпадом, впечатав ему топор, будто таран, в грудь, а затем добив, когда он упал. Остались мы вдвоем с Червиным против Борща, отрезав его от внешних стен, чтобы не сбежал снова.

Борщ дышал тяжело, шумно, водя топором перед собой, как метлой.

— Давайте… давайте поговорим! — выдохнул он. — Деньги, территория! Все можно решить без этого!

Червин снова атаковал, игнорируя слова. Его клинок сверкнул, целясь в шею. Борщ отбил, но я в этот момент шагнул вперед и ударил своим топором по его оружию. Из рук не выбил, но лишил его защиты.

Тут же, используя открывшуюся брешь, Червин нанес короткий удар в корпус. Борщ извернулся всем тучным телом, и лезвие лишь прочертило глубокую, кровавую полосу по его боку, разрезав кожу и жир.

Но затем снова атаковал я. Такой же таранный удар в центр груди. В отличие от мужика, которого таким ударом я наполовину прибил, Борщ лишь отлетел на пару шагов назад. Дыхание у него сбилось, изо рта вырвался сиплый выдох, но на этом все: я, похоже, даже ничего ему не сломал.

Вот только шансов защититься или уйти от следующего удара у Борща уже не осталось. Червин был быстрым и точным. Клинок вошел противнику в бедро, чуть выше колена — глубоко, до кости. Борщ высоко и пронзительно закричал, его нога подкосилась. Он едва удержался, схватившись за рану.

Я ударил снова. На этот раз плашмя, по кисти руки, все еще сжимавшей топор. Его пальцы рефлекторно разжались, оружие упало в грязь с глухим шлепком.

Борщ осел на одно колено, потом на оба, хватаясь за истекающее кровью бедро. Кровь текла густо.

— Сдаюсь! — выдохнул он хрипло. Голос был полон паники и боли. — Хватит! Я… я уйду из города! Сегодня же! Сейчас! Все брошу! Можете забирать банду и все территории!

Я опустил топор, глядя на него, оценивая ситуацию.

Что сейчас, что два года назад он был ведомым. Шел за Лисицыным, выполнял его план. Не он придумал эти нападения, не он был инициатором.

Но он согласился. Он привел своих людей, своих бойцов. Он отдал приказ атаковать. И из-за этого приказа погибли девять наших. Их не вернешь.

Его подчиненные могли просто бояться ослушаться, не иметь выбора. Да, в конце концов, слепое подчинение никто не отменял! И за это сложно судить. Однако у него, как у лидера, выбор был всегда.

Он выбрал войну. Выбрал нападение на наш дом. И за этот выбор нес личную ответственность.

Я взглянул на Червина. Тот стоял немного поодаль с опущенным клинком, смотрел на меня, не на Борща. Он ждал. Ждал моего решения.

С Лисицыным у него были личные счеты. Уверен, даже если бы я сказал, что главу Лисьего Хвоста надо отпустить, Червин бы не согласился. Но теперь решал именно я.

— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал. — Не уйдешь.

Борщ поднял голову. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, были уже не расчет и не злоба, а чистый, животный ужас.

— Нет… подожди! Я все отдам! Все деньги! Все склады! Контракты! Я…

Я занес топор. Движение было привычным, отработанным.

Крупное лицо исказилось последней гримасой, в которой смешались мольба, проклятие и неверие.

Лезвие промелькнуло быстро. Удар пришелся точно по основанию шеи, чуть выше ключицы. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. Голова откатилась по грязным, заляпанным кровью камням, тело рухнуло набок, дернулось несколько раз и затихло.