Пламенев. Книга V

Глава 21

Гриша стоял у двери, махал рукой, и даже на расстоянии было видно, как он взволнован — аж подпрыгивал на месте, будто его пчела ужалила.

Я опустил бревно на землю с тяжелым глухим стуком. Кивнул ребятам:

— Без меня продолжайте.

Быстрым шагом направился к входу. Пудов распахнул дверь передо мной, пропуская, и заскочил следом, пританцовывая от нетерпения.

— Он там, — выдохнул он, когда мы уже были внутри. — Сам не свой. В хорошем смысле.

Я кивнул, прошел к потайной двери, толкнул ее.

Червин стоял спиной ко мне, по виду — делая простую зарядку, но скорее я бы сказал, что он пытался привыкнуть к новой силе. Мне это было очень знакомо. Услышав шаги, он обернулся, и я замер.

Он выглядел… иначе. Словно сбросил лет пять, а то и все десять. Кожа разгладилась, глубокие морщины у рта и на лбу стали мельче, почти незаметными. Глаза горели молодым блеском. Не тем усталым огоньком, что я видел раньше, а настоящим, ярким. Осанка стала прямее, плечи расправились. Даже седина в волосах будто поредела, уступив место темным прядям.

— Саша!

Голос его звучал звонко, без привычной хрипотцы. Он шагнул ко мне, протянул руку.

Шагнув навстречу, я протянул свою.

Но вместо рукопожатия Червин вдруг рванул меня к себе и сжал в крепком объятии. Хлопнул по спине и рассмеялся. По-настоящему: громко, заливисто, как пацан, получивший подарок на именины.

Я опешил. Червин вообще редко смеялся. Усмехался, хмыкал, иногда криво улыбался, но чтобы вот так, от души, с чувством, я не слышал, наверное, никогда. И замер, не зная, как реагировать.

Он отпустил меня, отступил на шаг, все еще улыбаясь во весь рот.

— Прости, — сказал он, чуть сбавляя тон, но радость так и плескалась в глазах, в каждом движении. — Не сдержался. Ты даже не представляешь, что сейчас произошло.

— Догадываюсь, — ответил, тоже улыбаясь. — Поздравляю с прорывом.

Это виделось отчетливо. Энергия пикового Сердца в его груди.

— Да не просто с прорывом, Саша! — Червин взмахнул единственной рукой, будто хотел обнять весь мир. — Я три года назад, когда руку потерял, думал — все. Пик Сердца остался мечтой. Недостижимой юношеской мечтой.

Он нервно, возбужденно прошелся по кабинету.

— Денег не было, ресурсов не было, Ратников бюджет тянул, банда еле дышала. Я смирился. Решил, что доживу как-нибудь.

Подошел к столу, оперся на него рукой, посмотрел на меня.

— А тут… Сначала Стеклянный Глаз развалили, потом Лисий Хвост с Обжорным Крюком. Я и подумал: а почему бы не попробовать, раз уж мы к войне с Роканиксами готовимся? Месяц тренировался, вливая в себя эликсиры как последний барчук, и вот…

Он посмотрел на свою руку, сжал кулак. Костяшки побелели.

— Пик Сердца, Саша. То, о чем я мечтал с двадцати лет. Думал, это уже не для меня. А оказалось… И все благодаря тебе.

— Я только помог, — начал я, но Червин перебил, рубанув воздух ладонью:

— Не скромничай. Если бы не ты, Ратников до сих пор сидел бы у меня на шее и пил кровь. А Лисий Хвост и Крюк продолжали наезжать, отжимать территории. Ты дал банде силу. Ты дал ей направление. И мне дал шанс. Последний, может быть.

Я кивнул, принимая. В конце концов, спорить сейчас было бесполезно — он светился изнутри, и этот свет было не погасить словами.

— Поздравляю еще раз, Иван Петрович, — сказал я. — Рад за тебя. Правда. А теперь давай я расскажу, что со мной было, пока…

— Погоди. — Червин поднял руку, останавливая меня. — Успеешь. Расскажешь. У меня есть предложение.

Вопросительно посмотрел на него.

— Спарринг, — сказал он и ухмыльнулся — уже знакомой, хитрой ухмылкой. — Хочу проверить, на что теперь способен. И тебя заодно.

Я замялся. Спарринг с Червиным? Он только что вышел из затвора после прорыва, а я с перевязанным плечом, с кучей новых сил, которые еще не до конца освоил, с этим странным восприятием после укуса Вирра. И главное — как-то неловко было биться с ним, пусть и не всерьез. Он для меня всегда был авторитетом, старшим, почти отцом.

Но вдруг вспомнились слова Игоря. Про то, что Червин для меня сделал, про отношения, которые строятся не на крови, а на доверии и общем деле.

Спарринг — это ведь не просто проверка сил. Это еще один способ укрепить связь. Показать, что я не боюсь, не стесняюсь, готов быть с ним открытым. Что уважаю его не как памятник прошлой силе, а как бойца.

Я улыбнулся. Решение пришло само.

— Хорошо. Пошли.

Мы вышли во двор. Ребята, только что таскавшие бревна, заметили нас и явно сразу поняли: что-то готовится. Семен длинно, с переливом присвистнул и бросил бревно на землю. Олег отставил камень, которым жонглировал, и подошел ближе, вытирая руки о штаны. За ними потянулись остальные: Нина, Слава, Илья. Потом и те, кто занимался с Марком, начали подтягиваться.

— О, бой! — крикнул кто-то из толпы. — Ставки принимаются!

Пудов, как всегда, оказался быстрее всех. Он вынырнул из-за спин бойцов, потирая руки, и сразу встал в центр, раскинув их в стороны, будто собирался обнять весь двор.

— Так, господа хорошие, кто на кого ставит? Саша — молодой, дерзкий, восходящая звезда нашей банды и нашего города! Иван Петрович — наш многоуважаемый глава, мудрый и опытный, а теперь еще и только после прорыва! Кто кого?

— А деньги? — спросил Слава, прищурившись.

Он вообще любил, когда в деле был азарт.

— Без денег, — отрезал Червин, тоже выходя в центр двора. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения. — Хотите спорить — спорьте. Но просто на интерес. Мы вам не скаковые лошади.

Пудов картинно вздохнул, прижал руку к сердцу, но спорить не стал.

— Ладно, на интерес так на интерес. Кто за Иван Петровича — справа, кто за Сашу — слева. Голосованием определим фаворита!

Народ зашумел, задвигался, разделяясь на две кучки. Я мельком глянул: разделились примерно поровну, но на пару человек больше все-таки было за Червина. Вряд ли потому, что я им как-то не угодил. Скорее, просто трезво оценивали шансы. Пудов, подумав, встал в центре, заявив, что он нейтральный наблюдатель, чем вызвал ехидные смешки.

Я скинул куртку, рубаху. Плечо под повязкой ныло — тупо, навязчиво, но терпимо. Рука двигалась свободно, только при резких движениях слегка простреливало, но это не должно было никак помешать. Топор привычно лег в руку, рукоять плотно устроилась в ладони.

Червин встал напротив, в десятке шагов. В его руке блеснул палаш — длинный, чуть изогнутый клинок, с которым он не расставался. Я видел его в деле, знал, на что он способен. Червин крутанул палаш, разминая кисть, сделал пару шагов вперед, назад, приседая, проверяя ноги.

Я увидел в его глазах азарт. Молодой, почти мальчишеский. Таким я его даже не помню.

— Не сдерживайся, — сказал он. — Я теперь не тот, кого надо жалеть.

— Учту.

Я глубоко вздохнул и активировал искру.

Белое пламя вспыхнуло внутри, разлилось по телу привычным жаром. Сила хлынула в мышцы, кости, прояснила сознание до звенящей чистоты. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, каждый удар сердца.

Но этого было мало. Пиковая стадия Сердца — это уровень Большого. Даже с пламенем мне с ним не сравниться в лобовой мощи.

Запустил свободную руку в карман, достал пилюлю. Горьковатый шарик лег на язык, я сглотнул. И тут же ощутил знакомое, но и какое-то новое движение энергии.

Раньше пилюли давали только грубую силу, которую Кровь Духа перерабатывала в топливо для прорыва. Теперь все изменилось. Дух из пилюли, едва попав в желудок, начал подниматься сам, без моего участия, обратно вверх по телу. Тонкой струйкой, по позвоночнику, к голове.

Туда, где после прорыва Вирра собрался крошечный сгусток чужого, звериного Духа.

Сгусток жадно впитал энергию пилюли, разбух, запульсировал в такт сердцебиению. И мир взорвался красками.

Я не видел спиной, но чувствовал каждого, кто стоял за мной. Слышал дыхание, пульс, скрип ремней и ткани. Обонял запахи двора, сосновых бревен, пота и земли. Видел мельчайшие бороздки на лезвии палаша Червина, отдельные волоски в его недельной щетине, напряжение и расслабление мышц под рубашкой.

И главное — чувство опасности. Инстинктивное, на уровне звериного чутья. Это было новое, странное ощущение: будто пространство вокруг меня наполнилось невидимыми нитями, и каждая нить вела к тому, кто мог быть врагом.

Вирр подарил мне это. Сам того не желая.

Я посмотрел на Червина иначе. Не просто на противника, а на структуру — как он стоит, как дышит, как готовится к движению. Вес на задней ноге, левая сторона открыта — без руки ему сложнее прикрываться. Палаш в опущенной руке, но пальцы сжимают рукоять не расслабленно, а с готовностью. Дыхание ровное, но чуть чаще обычного.

Вокруг нас сомкнулось кольцо зрителей. Пудов поднял руку, готовясь дать сигнал.

— Ну, — сказал я, улыбнувшись Червину, — начинаем?

Он кивнул.

А я не стал ждать сигнала. Рванул с места, вкладывая в первые шаги всю доступную скорость. Подошвы сапог скользнули по утрамбованной земле, но я поймал баланс, перенес вес вперед. Топор пошел вниз, набирая инерцию для рубящего удара слева направо — широкого, перекрывающего сразу несколько секторов.

Лезвие пело, рассекая воздух.

Червин ушел. Не блокировал, не принял на клинок — просто сместился в сторону, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Палаш полоснул воздух в ответ, целя в мой открытый бок.

Я довернул корпус, встречая удар древком. Металл звякнул о дерево, вибрация пробежала по рукам, и я тут же, не останавливаясь, рубанул снова — сверху, в голову.

Он отступил еще на шаг, опять пропуская удар мимо, — лезвие просвистело перед самым лицом, — и тут же контратаковал. Два быстрых выпада — в плечо и бедро. Я отбил оба: первый — плашмя полотном топора, второй — доворотом корпуса, снова подставляя древко.

Чувствовал, как работает звериное чутье. Оно не давало картинку, но подсказывало: удар придет вот отсюда, вот сейчас, вот под таким углом. Руки сами выставляли блоки, корпус сам уходил с линии атаки. Я почти не думал — просто двигался, доверяя инстинкту.

Мы закрутились в центре двора. Я давил, наседал, заставляя Червина отступать. Мои удары были мощными, размашистыми — топор пел в воздухе, рассекая его с тяжелым гулом.

Каждое движение теперь было не просто ударом, а будто продолжением тела. За месяц в лесу я окончательно свыкся с огромным топором Большого, научился не бороться с весом, а использовать его. Тридцать килограммов стали и дерева становились продолжением рук, если не мешать им, а вести.

Червин не принимал удары в лоб, понимая, что даже с Пиком не выдержит. Он уходил, отскакивал, парировал только самые опасные, а в ответ сыпал сериями. Два-три удара на каждую мою атаку.

Скорость, с которой он работал палашом, заставляла вздрагивать в напряжении. Даже с одной рукой он умудрялся доставать меня с неожиданных углов, заставляя блокировать, уворачиваться, тратить силы на защиту.

Краем глаза я видел зрителей. Они замерли, превратившись в единую темную массу с блестящими глазами. Слышно было только наше дыхание, топот ног по утрамбованной земле, свист рассекаемого воздуха и лязг стали. Кто-то выкрикнул — не разобрал, голос потонул в ударе.

Бой набирал темп. С каждой секундой он становился быстрее, жестче. Мышцы горели, пульсировала кровь в висках. Белое пламя внутри держалось ровно, не давая усталости захватить тело. Звериное чутье обострилось до предела — я видел движения Червина будто за миг до того, как он их сделает.

Я понимал: если так пойдет и дальше, все решит выносливость. В теории у меня, как у Практика, ее было несравнимо больше. Но топор весил под тридцать килограммов, и каждый удар, каждый блок требовал неимоверных усилий.

Червин, с другой стороны, явно экономил силы, включал кровавую накачку только в моменты контратак. Его тело на миг окутывалось багровым туманом, вены на шее вздувались, и он взрывался серией ударов. А потом отступал, давая себе передышку.

Кто выдохнется первым, совершенно непонятно. Но похоже, выяснить это нам было не суждено. Вдруг Червин взорвался силой.

Он не отступал больше, а рванул вперед. Палаш замелькал с бешеной скоростью — серия ударов, одна, вторая, третья. Я едва успевал подставлять топор, отбивать, уходить. Он бил в корпус, в ноги, в голову, заставляя меня отступать, терять инициативу.

Звериное чутье работало на пределе. Я чувствовал каждый удар за миг до того, как он приходил, и это позволяло ставить блоки почти не глядя. Только благодаря этому я еще держался. Руки сами знали, куда двинуть топор, корпус сам уходил с линии атаки. Я превратился в машину защиты, работающую на чистом инстинкте.

Но контратаковать не получалось. Топор был слишком длинным, слишком тяжелым, чтобы размахнуться в такой плотной обороне. Каждый раз, когда я пытался отвести его для удара, Червин тут же вклинивался, не давая пространства.

Я мог бы прервать эту вакханалию, продолжив бой в уже давно отработанном стиле. Пропустить один удар, позволить Червину достать меня, положиться на живучесть пути Практика, и в этот момент вложиться в собственную атаку.

Принять палаш на себя, но рубануть в ответ. Обмен «удар на удар». В реальном бою это сработало бы — моя регенерация позволила бы пережить рану, а попадание топором нанесло бы почти смертельную рану.

Но это был не реальный бой, а спарринг. И калечить Червина перед битвой с Роканиксами — верх идиотизма.

К тому же нужно было учитывать и другой аспект. Если я сейчас, после всего, что сделал для Червонной Руки, после прорыва Червина, выиграю этот бой, что останется от его авторитета?

Он только что достиг пика Сердца и, по сути, своего теоретического пика в этой жизни, как Мага. А я, мальчишка, которому нет и двадцати, все равно победил его. Даже если просто в спарринге. Даже если не всерьез.

Червина все равно продолжили бы ценить и уважать. Но это стало бы сигналом, что его время безвозвратно ушло. И даже если я не буду претендовать на власть, подспудно, незаметно, но банда начнет терять единство. В итоге все сведется к противостоянию старой и новой «гвардий».

Это совершенно точно было не тем, чего я бы хотел. Тем более если учесть, что, уехав в Вязьму, я уже не смогу никак ни на что повлиять.

К тому же через два дня — битва с Роканиксами. Там нужна сплоченность. Нужен единый лидер, которому верят безоговорочно. И этим лидером должен быть Червин. Он — глава банды. Он создал ее. Он имел полное право вести людей в самый важный в ее истории бой.

Я принял еще два удара. Отступил еще на шаг. Край круга — за спиной уже зрители. Червин хотел атаковать, но я поднял топор над головой лезвием вверх.

— Сдаюсь, — сказал я, переводя дыхание. — Ты быстрее. Я не успеваю.

Зрители взорвались аплодисментами. Кто-то свистел пронзительно. Кто-то кричал «браво» и «молодцы, оба». Кто-то просто хлопал по плечам соседей, выражая свои эмоции.

Червин опустил палаш. Подошел ко мне, тяжело дыша. Глаза его блестели. Он хлопнул меня по здоровому плечу — крепко, с чувством.

— Хороший бой, — сказал негромко, чтобы слышал только я. В голосе его была хрипотца, но слова звучали четко. — Ты мог бы… но спасибо.

Я кивнул. Он понял. Но это было неважно.

— Пошли, — Червин махнул рукой в сторону трактира. — Отметим.

Мы пошли, и за нами хлынули все. Двор опустел быстро — факелы погасили, бревна оттащили к стене. А в общем зале «Косолапого мишки» началось то, что Пудов назвал бы «мероприятием».

Гулянка удалась. Столы ломились от еды: жареное мясо, соленья из больших бочек, свежий хлеб из пекарни. Пиво лилось рекой. Кто-то притащил самогон, от которого у неподготовленных слезы наворачивались, а подготовленные только крякали и просили добавки.

Пили за Червина. За прорыв, за новые силы, за то, что банда снова на вершине. Вставали по очереди, говорили тосты — кто складно, кто коряво, но от души. Пили за меня. За возвращение, за травы, за то, чтобы меня и в будущем ждали неменьшие успехи. Я отшучивался, пил вполсилы, но атмосфера была такой, что хмель все равно брал свое.

Семен пытался петь — выходило плохо, но громко. Он орал какую-то разбойничью балладу, сбиваясь со слов, но попадая в настроение. Роза танцевала с кем-то из новеньких — парнем на начальном Сердце, — кружилась, хохотала, отбросив обычную серьезность. Марк рассказывал байки из молодости, сидя в центре компании и размахивая кружкой.

Часа через три, когда гулянка пошла на спад — голоса стали тише, тосты короче, а двигающиеся тела медленнее, — Червин поймал мой взгляд через весь зал. Кивнул едва заметно в сторону.

Я поднялся, стараясь не шататься. Ноги слушались, но в голове шумело — самогон оказался крепче, чем я думал. Прошел мимо столов, хлопнул по плечу Семена, который уже клевал носом в кружку с недопитым пивом.

В кабинете было тихо. Свет от лампы падал на стол, на потертое кресло с продавленным сиденьем, на старую карту Мильска, приколотую к стене булавками. Червин сел за стол, жестом предложил мне сесть напротив. Кресло скрипнуло подо мной.

Он молчал, глядя на меня. Взгляд его был странным — не тем, которым он смотрел обычно. Более мягким, и в то же время более напряженным.

Потом заговорил:

— Саша. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Ты только подумай хорошо, прежде чем отвечать.

Я насторожился. В голове пронеслось сразу несколько вариантов — о банде, о будущем, о Роканиксах.

— Спрашивай.

Червин помолчал еще немного, будто собирался с духом. Провел ладонью по лицу, потер переносицу.

— Ты не против, если я тебя официально усыновлю?