Пламенев. Книга V

Глава 8

Совет Червина я воспринял очень серьезно. Так что пошел не к себе, а прямо к Пудову. Мои руки в лубках не годились для тонкой работы. Нужны были чужие пальцы и человек, который не станет спрашивать лишнего. Гриша подходил.

Благо он был дома — доедал похлебку, хлебая из глиняной миски, которую взял с собой, когда пошел мне открывать.

— Пойдем. Сейчас.

— Куда? — Он натянул свой поношенный кафтан, не дожидаясь ответа и отставив миску в сторону.

— На обыск. Мне нужны твои руки. И глаза, чтобы не пропустить ничего важного.

Он кивнул, вопросов больше не задал.

Нужный дом был трехэтажным, каменным. Штукатурка на фасаде облупилась местами. Окна первого этажа закрыты чугунными решетками. Дверь в подъезд была закрыта, но не заперта.

Мы поднялись по лестнице из темного дерева. Нужная дверь под номером семь оказалась дубовой, с латунной ручкой.

Я приложил ухо к дереву. Тишина. Из соседних квартир — ни звука. Я развернулся к двери боком, уперся здоровым плечом. Плечо тоже болело, но кость была цела. Собрал силу в ногах, в корпусе. Резко толкнул всем весом вперед.

Раздался сухой треск ломающегося дерева вокруг замка. Дверь распахнулась, ударившись о стену в прихожей. Но в ответ все еще тишина.

Вошли. Пахло пылью, старым деревом и слабым запахом дорогого табака. Прихожая узкая. Дальше — гостиная. Высокое окно, завешенное тяжелой темно-зеленой портьерой. Мебель добротная, темного дерева: стол, два кресла, шкаф.

— Ищем все, что может быть полезного или странного, — сказал я Грише. — Деньги, бумаги, записи. Смотри в столах, шкафах, под коврами. Я проверю спальню.

Мы разделились. Мои руки годились только на то, чтобы сдергивать покрывала, скидывать подушки на пол, пинать ногой сундук у стены. И в спальне я нашел под кроватью деревянный ларец с железными углами. Незапертый, к счастью.

Внутри лежали пачки денег. Много. Действительно много. Сверху — стопка облигаций Имперского займа. Я взял одну негнущимися пальцами, поднес к свету из окна.

Печать, водяные знаки… но я не был спецом, так что вряд ли смог бы отличить фальшивку, если она была качественной. А Ратников, насколько я знал, делал качественно.

— Саш! — позвал Пудов из гостиной. — Иди сюда.

Я вернулся. На столе он разложил находки. Толстые папки, исписанные колонками цифр, — бухгалтерские книги. Копии и подлинники. Это было ожидаемо. Но вот рядом Гриша уместил совершенно неожиданную коллекцию вещей. Небольшая картина в золоченой раме, на которой изображен мужчина с жестким лицом в императорской мантии — нынешний император Роман IV. Музыкальная шкатулка из темного дерева, с тем же профилем на крышке. Чайный сервиз из тонкого белого фарфора с синими императорскими гербами по краю. Карманные часы на серебряной цепочке, на крышке — выгравированная корона.

— Увлекался, похоже, имперщиной, — сказал Гриша, вертя шкатулку в руках. — Прямо как чиновник какой.

— Преступник, который молился на императора, — хмыкнул я.

Странно, конечно. Бороться с системой, но боготворить ее символ. Может быть, он втайне, где-то глубоко в душе, хотел занять место императора? Я отбросил эту мысль. Это не было главным.

— Ищи дальше. Это, конечно, необычно, но не тянет на причину открыть на меня охоту.

Он кивнул. Еще раз обошел квартиру, потом, будто что-то вспомнив, начал простукивать стенки шкафов. И действительно, тайник нашелся. Только не в шкафу, а в столе, в дне одного из ящиков.

Гриша не позволил мне просто сломать ящик, сказав, что справится. И действительно — через пару минут раздался тихий щелчок. Тонкая панель в задней стенке ящика отошла в сторону. Внутри, в узком углублении, лежали две маленькие книжечки.

Он вытащил их. Одна — в кожаном переплете, потрепанная, без надписи. Я смотрел из-за плеча Пудова, как он листает книжку. Это был личный дневник, в который, однако, он, похоже, не записывал ничего, касающегося дел. Просто личные мысли, жалобы на боли в спине, заметки о стоимости мяса в его любимой лавке. Ничего особенного.

А вот вторая была уже куда интереснее. Совсем тонкая, в серой бумажной обложке. На ней был отпечатан четкий черный шрифт: «Практики — чума общества». И ниже мельче: «Издание Императорского дома Российской Империи. Для служебного пользования. 978 год».

У меня резко застучало в висках.

— Открой, — сказал я. Голос прозвучал сдавленно.

Гриша раскрыл тонкую книжечку. Листов было десять, не больше. Мы начали молча читать.

«…индивидуумы, обозначаемые как „Практики“, отвергают естественный путь построения Духовных Вен, предпочитая варварское усиление собственной плоти…»

«…несмотря на возможное изначальное отсутствие злого умысла, психофизическая деградация неизбежна…»

«…Практик становится энергетическим паразитом, стремящимся к поглощению ресурсов любой ценой, что неминуемо ведет к причинению страданий окружающим…»

«…статистика, собранная Тайной Канцелярией, доказывает: развитие по пути Практика в ста процентах случаев приводит к массовым смертям на территории проживания индивидуума…»

«…единственным гуманным методом является пресечение на ранней стадии. Обнаруженные Практики подлежат безоговорочной ликвидации во избежание будущих катастроф…»

Они описывали меня. Мой голод к энергии. Мой путь. Но переворачивали все. Говорили, что я несу смерть. Что я не стану сильнее, чтобы защитить своих, а убью их первым. Что я чума, которую нужно выжечь.

Книжечка была короткой. И каждый абзац вбивал одну мысль: Практик равно смерть. Уничтожить.

Я посмотрел на потрепанную обложку с императорским гербом, потом на коллекцию портретов и безделушек, разложенную на столе. Все сложилось.

Ратников. Его странное увлечение императорскими безделушками. Эта книжка, изданная тем самым домом, которому он, судя по всему, поклонялся. Для него это был не пасквиль и не бессмысленная брошюра. Это был приказ. Закон.

Он выследил меня, сопоставил факты. Сила, растущая не по дням. Способность поглощать пилюли, о которых Червин не распространялся, но Ратников, похоже, как-то вызнал, на что Червин изначально давал мне деньги. Выносливость, непохожая на присущую Магам.

Он нашел совпадения с описанием из книжки. И сделал вывод. Я — Практик. Чума. Объект для ликвидации. Не конкурент, не угроза власти, а воплощение зла, которое нужно стереть. Это объясняло все.

Его осторожность и продуманная хитрость сменилась яростью не из-за спешки, а из-за уверенности в том, что меня нужно убить как можно скорее. Он увидел во мне не человека, а монстра. И действовал соответственно.

Гриша дочитал последний абзац и замолчал. Его палец замер на странице. Он медленно перевернул лист. Следующий заголовок гласил: «Признаки Практика».

И он не стал читать, просто резко захлопнул книжечку.

— На, — сказал, протягивая ее мне. Голос был ровным. — Когда руки заживут — прочтешь. Сам.

Смотрел он не на меня, а на стену, в угол комнаты. Он не хотел знать. Не хотел видеть этот список и ставить под угрозу наше сотрудничество и дружбу из-за самого факта своей осведомленности. Оставлял себе пространство для неведения. Эта наигранная слепота была его способом остаться рядом.

Меня это тронуло. Искренне.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Открой. Дочитаем до конца. Вместе.

— Не надо, Саш, — он помотал головой, все еще глядя в угол. — Я и так… Я не…

— Я тебе доверяю, — перебил я. Слова давались тяжело, но они были нужны. — Если бы ты хотел меня сдать, сделал бы это давно. После первой пилюли. После того, как я их глотал пачками. После всего, что произошло за эти полгода. Ты видел все мои странности и молчал. Ты заслуживаешь знать правду. Всю. Открывай.

Гриша замер. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах была борьба: желание остаться в неведении против долга дружбы. Долг победил. Он вздохнул, сжал тонкую книжечку в руке и снова открыл ее на той же странице.

— «Признаки…» — пробормотал он и вдруг начал читать вслух — тихо, почти шепотом: — Первое. Стабильность энергетического поля при отсутствии сформированных Вен. Энергия распределена равномерно по всему телу. Второе. Аномально высокая физическая выносливость и сопротивляемость повреждениям на ранних стадиях. Третье. Потребность в экстремально больших объемах духовных ресурсов для прогрессирования. Без подпитки развитие практически останавливается. Четвертое. Качественные скачки в силе при получении концентрированных источников энергии.

Все сходилось. Один в один. Кто бы ни составлял этот список, он знал, о чем писал.

Пудов перевернул страницу.

— … многие Практики могут не осознавать своей природы, годами считая себя «бесталанными» в Сборе. Задача бдительного служителя порядка — выявить такого индивида заранее и не допустить его до практик, усиливающих контакт с Духом. Предотвращение начала пути — единственная форма спасения. — Я хмыкнул. Спасение. Путем изоляции. Или ликвидация. Удобно. — … существует ряд физиологических маркеров, статистически чаще встречающихся у Практиков: определенные формы дальтонизма, специфический рисунок радужной оболочки… — Дальше шли еще несколько признаков. Настолько специфических, что для их выявления в том же Мильске в принципе не существовало методов. — … большинство признаков не являются абсолютными. Однако Имперской Медицинской Академией достоверно установлен единственный неоспоримый маркер — особая группа крови, условно называемая «Корень». Кровь типа «Корень» универсальна для донорства, но ее носитель может принимать только кровь того же типа.

В книжечке оставалось несколько страниц. Гриша молча перелистнул. Новый заголовок: «Методы нейтрализации и подавления». Он пробежал текст глазами, его лицо стало жестким, как камень. Потом прочел последний абзац вслух, монотонно, без выражения:

— … посему долг каждого верного подданного Империи — бдительность и беспощадность. Состоявшийся Практик не может быть исправлен. Практик потенциальный не должен получить шанса вступить на гибельный путь. Милость здесь — преступление против будущих жертв.

Он закрыл книжечку. Звук захлопывающейся бумаги был отчетливым в тишине.

Он не смотрел на меня, разглядывая серую обложку, будто пытался запомнить каждый сгиб.

— Я эту книжку не видел, — сказал наконец тихо, но четко. — Никогда. Если кто спросит — не знаю, о чем речь. Только если… — он поднял на меня глаза, — только если ты сам не скажешь мне говорить. Иначе мой ответ один: не видел. И на всякий случай скажу: я не верю тому, что они пишут.

Он перевел дух.

— Ее надо сжечь. Сейчас.

Я кивнул. Мысль была верной. Вещественное доказательство, которое могло меня убить. Одна такая книжка в чужих руках — и любой, кто заметит мои странности, получит инструкцию и оправдание.

— Сожги.

Пудов повернулся, отыскал глазами в углу комнаты небольшую печь из темного кирпича. В топке лежало несколько сухих щепок и свернутый в трубочку пожелтевший плакат. Он достал из кармана коробок спичек, чиркнул, поджег бумагу. Когда занялись сухие щепки, положил в печку книжечку, развернув на середине, чтобы сгорело все до конца.

Бумага вспыхнула быстро, ярко. Пламя лизало буквы, превращая «чуму общества» и «безоговорочную ликвидацию» в хрупкий пепел. Мы оба смотрели, как она горит.

Огонь пожирал лист за листом. Через минуту от книжечки осталась горстка серой золы. Пудов взял кочергу с крюком, висевшую рядом, и растер пепел в пыль.

Я кивнул на кожаную тетрадь — дневник Ратникова.

— Это тоже надо будет прочесть. Если там нет ничего обо мне, отдам Червину. Если есть — сожгу. Положи мне в карман, пожалуйста.

Пудов только кивнул, вытирая сажу с пальцев о грубую ткань штанины, встал, взял дневник и запихнул мне в карман куртки.

В голове роились мысли. Много мыслей. Но главная была такой: в книжке говорилось, что Практики могли не знать, кто они. Что они могли рождаться даже в обычных семьях, у «ничего не подозревающих» родителей.

Я думал, что путь Практика был чем-то уникальным для рода Ясеневых и, возможно, для еще нескольких родов, которых истребили так же, как мою семью. Но похоже, хотя я и остался последним из Ясеневых, это вообще не означало, что я был последним Практиком.

Возможно, где-то в одной из тысяч деревень этой планеты сейчас жил парень, который, как и я когда-то, смотрел на тренировки сотника и других деревенских детей и не мог ощутить Дух. Или, может быть, девушка.

Они бились головой о стену, не зная, что их путь — просто другой. Что им нужна не система Вен, а просто книжечка с позициями, по которой они гарантированно дойдут хотя бы до пика Сбора, чтобы иметь возможность постоять за себя и сделать свою жизнь лучше. И которую они никогда не получат.

Меня это дико злило. Я знал эту пустоту, когда все старания уходят в песок. И не менее отвратительно было то, что сейчас я все еще ничего не мог сделать.

Мне помогли госпожа Удача и посланный ею Звездный. Однако сам я ничем не мог помочь всем тем Практикам, что сейчас жили в том же Мильске, считая себя бесталанными. Я ведь не мог ходить и шептать: «Эй, я знаю, в чем твоя проблема. Держи книгу, но если тебя поймают — убьют». Это было бы самоубийством. Да и непонятно было, кому это нужно шептать.

Эх…

— Ладно, — сказал я, отрываясь от этих мыслей. Они ни к чему не вели. — Здесь мы все сделали. Уходим.

Мы собрали найденные деньги и облигации в холщовый мешок, который Пудов нашел в гардеробе. Имперские безделушки оставили на столе — разбираться с ними будут другие. Я вышел, прикрыл сломанную дверь, чтобы она хотя бы выглядела целой снаружи.

Вернулся в «Косолапого Мишку» уже в темноте. Вместе с Гришей мы потратили пару часов на доскональное изучение дневника Ратникова, а также всех его бумаг на предмет присутствия намеков на Практиков. Но похоже, такие вещи он старался держать при себе, так что отдавать все найденное в Червонную Руку было безопасно.

— Квартиру проверили, — сказал я, входя в комнату Червина. — Много наличных, облигаций, ценных бумаг. Часть, думаю, фальшивые. Бухгалтерские книги. И еще коллекция. Картины, шкатулки, посуда. Все с императорскими гербами.

— Значит, искали не зря. Нашли что-нибудь, что указывало бы на причину его странного поведения?

Я не сразу ответил. Гриша узнал про мой секрет — я разрешил ему знать. Червин, по идее, заслуживал этого не меньше, тем более что он был сторонником еще Федора Семеновича на протяжении многих лет.

С другой стороны, если бы он хотел что-то у меня узнать, спросил бы куда раньше. И я бы рассказал. После всего, что он для меня сделал, — рассказал бы.

Было очевидно, что он прекрасно понимал: я скрываю некий большой секрет, который мог в итоге принести беды не только мне, но и ему. Но он никогда ничего у меня спрашивал, что могло бы вывести на тему моего пути.

В отличие от Пудова, Червин не был моим другом. Он был старшим товарищем, авторитетом для меня, в каком-то смысле даже отцовской фигурой. Но именно поэтому я не мог просто раскрыться ему так, как это было с Гришей.

— Нашли, — кивнул я и замолчал.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. И я понял, что он понял.

— Хорошо, — просто кивнул в ответ Червин. — А теперь расскажи, что именно ты намереваешься сделать с активами Стеклянного Глаза. Уверен, у тебя уже появилось несколько идей.

— Появилось, — задумчиво протянул я. — А раз ты сказал, что я должен действовать как привык, напролом, надо ли мне с тобой советоваться по поводу своих планов?

— Ты палку-то не перегибай, пацан, — беззлобно фыркнул Червин. — То, что я позволил тебе принимать решения, не значит, что ты вдруг резко стал главой этой банды. И уж тем более не значит, что ты резко исцелился от всей возможной глупости. Поступай как знаешь, но сначала скажи, что ты придумал, чтобы я хотя бы сказал, адекватно это или нет!

— Ладно-ладно, — поднял я руки. — Это ведь шутка была, чего ты.

— Шутка шуткой, — погрозил мне пальцем он, тут же скривившись от боли в груди, — но субординацию не забывай, «сынок». Так что там у тебя?

— В общем, так, — начал я, подсаживаясь поближе. — Все надо будет сделать быстро…