Пламенев. Книга V

Глава 7

Всепоглощающая, тошнотворная слабость ударила по всем мышцам одновременно. Это было похоже на то, как будто из меня вытащили позвоночник. Мир поплыл перед глазами, краски поблекли. Рука с кортиком задрожала, пальцы расслабились сами собой.

Ратников, почувствовав это внезапное расслабление, воспрял духом. В глазах сквозь боль и панику блеснул шанс. Он изловчился, собрался и ударил меня головой в подбородок.

Звезды брызнули в глазах, челюсть сомкнулась со щелчком, я почувствовал вкус крови на языке. Он попытался вывернуться из-под меня, упираясь локтем в землю, а свободная левая рука потянулась к моему горлу — пальцы нацелились на сонную артерию.

Нет. Не сейчас. Не после всего.

Я собрал последнее, что оставалось. Не силу, не скорость — эти ресурсы были исчерпаны. Просто чистую волю. Пальцы не слушались, но я просто положил левую ладонь поверх рукояти кортика, торчащего из правой, и с силой ударил, ощущая, как трескаются дальше и так уже почти перерубленные кости предплечья.

Ратников успел подставить под удар правую руку — инстинкт самосохранения. Лезвие кортика пронзило теперь уже его ладонь. Кровожадно ухмыльнувшись, я, насколько мог, сжал кулак, обхватывая рукоять, и снова ударил левой рукой по кортику.

Лезвие кортика уже коснулось его горла. Я навалился сверху, прижимая врага к земле всем весом, давя на рукоять грудью.

Рука Ратникова, пронзенная кортиком, обмякла. Его тело дернулось в последней короткой судороге, выдох вырвался пузырями кровавой пены. Широко открытые глаза уставились в небо, больше не способные ничего увидеть.

Шум битвы вокруг тем временем начал меняться. Сплошной гвалт, звон стали, вопли — все это постепенно стихало, разрежалось, как туман на ветру.

На смену пришли отдельные выкрики, стоны раненых, тяжелое, прерывистое дыхание тех, кто еще стоял на ногах, и приглушенные команды. Минуты через три раздался протяжный, полный отчаяния рев — голос Большого. Но не яростный, а хриплый, предсмертный, обрывающийся на середине.

Последовал тяжелый, глухой удар — так падает срубленное дерево. Я не видел, но представил: Лядов, используя свою скорость и те десятки глубоких ран, которые мы с Червиным нанесли, измотал гиганта окончательно, а потом добил.

После этого у Ворон, сражавшихся в окружении, исчезла последняя воля к сопротивлению, еще теплившаяся после победы того же Лядова над женщиной на Пике Сердца. Я видел краем глаза, как кто-то с вороньим крылом на плече бросает оружие и падает на колени, закрыв голову руками.

Сражение рассыпалось на отдельные, вялые стычки, а затем и вовсе затихло, оставив после себя поле, усеянное телами и стонами.

Еще через какое-то время я нашел в себе силы подняться с тела Ратникова и сесть. Дышать было трудно, каждый вдох обжигал ребра. Слабость после пламени, помноженная на дикое истощение от боя и кровопотери, накрыла с головой, как мокрая, тяжелая тряпка, пропитанная ледяной водой.

Руки, просто лежавшие на коленях ладонями вверх, выглядели двумя опухшими, бесформенными кусками мяса, пронизанными тупой, пульсирующей болью. Но сквозь боль я уже чувствовал зуд: Кровь Духа работала — медленно, но верно.

Ко мне подбежал взявшийся непонятно откуда Марк. Его лицо было залито запекшейся и свежей кровью, но под ней я разглядел лишь один глубокий порез на лбу, пересекавший бровь. Его глаза, красные от напряжения и пыли, быстро оценили мое состояние.

— Саш, жив? Говори.

— Еле, — выдавил я, и голос сорвался на хрип. Горло было сухим, как пепел. — В мешочке на поясе. Пилюли. Не могу сам достать. Дай три.

Марк кивнул, быстро, без лишних слов запустил руку в кожаную сумочку, достал нужное, поднес мне. Я открыл рот, и он положил пилюли на язык. Я сглотнул, почти не чувствуя привычного горьковатого вкуса.

Вскоре в животе разлилось знакомое тепло. Оно сняло острое, ватное чувство опустошения, придало телу намек на твердость — достаточную, чтобы не потерять сознание здесь и сейчас.

— Помоги встать, — сказал я, когда тепло разлилось по конечностям.

Он подставил крепкое плечо, перекинул мою руку через него и поднял меня в вертикальное положение. Ноги держали, но мир слегка плыл перед глазами, краски были слишком яркими, а звуки, наоборот, — приглушенными.

— Червин где?

Марк кивнул в сторону, не отпуская меня. Червин лежал там же, где упал, — метрах в пяти. Вокруг него уже хлопотали Роза и еще пара бойцов. Мы подошли, Марк помог мне опуститься на корточки рядом.

Червин дышал. Дыхание было хриплым, прерывистым, с булькающим звуком где-то в груди, но было. Кожаную броню уже сняли, грудь была покрыта огромными, багровыми синяками, левая сторона неестественно вдавлена — явно сломаны ребра. От ключицы до бока зиял глубокий порез от лезвия топора. Посередине, где его притормозило лезвие палаша, вдобавок поперек пореза шла длинная полоса ужасной гематомы.

— Вы ведь все сделаете грамотно? — не столько спрашивая, сколько подтверждая свои мысли, обратился к Розе.

Она просто коротко кивнула. Я смотрел, как они осторожно, будто неся хрустальную вазу, подхватили Червина — один под плечи, другой под ноги — и понесли в сторону дороги. Там уже виднелась суета: организовывали нечто вроде перевязочного пункта, куда приводили и приносили раненых.

Марк остался со мной, все еще придерживая за локоть.

— Руки… — начал он, глядя на мои залитые кровью предплечья.

— Да. Перевяжи чем-нибудь, — коротко сказал я.

Кровь из них еще текла, но уже далеко не так обильно, как можно было бы ожидать от таких жутких травм, и я не особо хотел это показывать. Марк, не задавая лишних вопросов, оторвал от своей и моей рубах две широких полосы ткани и быстрыми, умелыми движениями стал плотно обматывать ими мои предплечья, создавая тугую, неаккуратную, но надежную повязку.

Пока Марк возился, к нам, прихрамывая, подошел Лядов. Он выглядел почти так же плохо, как и я. Одна штанина была разорвана от колена до щиколотки и пропитана кровью. На голове красовалась свежая глубокая царапина, пересекавшая висок.

— Червин жив? — спросил он первым делом хриплым голосом.

— Да, — ответил я. — Дышит. Ребра сломаны, но, кажется, жить будет. Унесли.

— Хорошо. — Лядов вытер рукавом кровь с подбородка. — Спасибо, пацан. Та стерва много дел могла бы в наших рядах наделать.

Он помолчал, обводя взглядом поле, усеянное телами и клубящееся паром от дыхания и крови. Потом его взгляд упал на обломок моей секиры, валявшийся рядом в грязи.

— Оружие потерял. Непорядок для бойца, — сказал он без упрека, констатируя факт. — Вот, — махнул рукой, и один из его «Соколов», стоявший поодаль, подтащил тот самый огромный топор Большого. Лядов взял его одной рукой, пусть и с заметным усилием, но тут скорее дело было в усталости, и воткнул древком вверх в землю передо мной, рядом с ногами. — Бери. Трофей. Он тебе больше подойдет, чем кому-либо здесь.

Я посмотрел на топор. Вблизи он был еще внушительнее.

Выше меня, древко из темного, тяжелого дерева, похожего на мореный дуб, окованное в нескольких местах матовой сталью. Лезвие — не просто широкое и толстое. Оно было массивным, с грубой, но функциональной формой, с характерным матовым, нестальным блеском.

И от всей этой конструкции исходило слабое, но устойчивое глубокое свечение, видимое в спектре духовного зрения. Не отголосок чужой техники, которую использовал Большой. Собственное, внутреннее свечение.

— Он… странный? — произнес я уклончиво, чтобы не выдать, что вижу энергию.

— Да, — кивнул Лядов. — Это не просто кусок железа. Явно выкован из духовной руды. Это по сути то же самое, что и духовные травы, — обычный металл, но пропитанный энергией. В другой ситуации мы бы его Топтыгиным продали, а деньги поделили, но сейчас, думаю, так поступать не стоит. Ты его заслужил.

Я кивнул, принимая подарок. К сожалению, взять топор в руки пока не мог физически, но уже был уверен, что трофей более чем достойный.

— Спасибо, — сказал я искренне, глядя на Лядова.

— Не за что, — Лядов хмыкнул, и в уголках его глаз дрогнуло что-то вроде усталой усмешки. — Владей с гордостью.

Через два дня я поднялся в личные комнаты Червина на верхнем этаже «Косолапого Мишки». Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее плечом, так как руками действовать не мог, и вошел, прикрыв за собой ногой.

Ставни на единственном окне были полузакрыты, пропуская узкие полосы пыльного света. Воздух был тяжелым, пахло лекарственными травами, мазями и спиртом.

Червин полулежал на широкой кровати, подпертый сбитыми в груду подушками. Его торс, до пояса обнаженный, был туго забинтован чистыми белыми полосами ткани, поверх которых проступали желтовато-коричневые пятна.

Лицо было еще бледным, землистого оттенка, щеки впали, но глаза, когда он их открыл на скрип двери, смотрели ясно, без лихорадочного блеска или тумана. Он был слаб, дышал неглубоко и осторожно, но жив. И в полном сознании.

Мои собственные руки были зафиксированы лубками, которые намеренно выглядели немного неряшливо. Со стороны это не должно было выглядеть как крайне серьезные переломы обеих рук. Потому что под повязками я чувствовал не боль, а постоянный, навязчивый зуд и легкое, глубокое тепло — Кровь Духа делала свое дело.

Трещины в костях срастались с неестественной для обычного человека и даже для Мага скоростью. Уже сейчас, через два дня, я мог пошевелить пальцами. Через неделю, думаю, смогу снять лубки. Еще через неделю наступит почти полное восстановление силы и подвижности. А значит, сейчас это должно выглядеть куда лучше, чем было на самом деле в этот конкретный момент.

— Саша, — хрипло, но четко произнес Червин, следя за мной взглядом, — садись. Руки… как?

— Срастется, — коротко ответил я, придвинув табурет к кровати носком сапога и опускаясь на него. Спину держал прямо, хотя все тело ныло от усталости и скрытого напряжения. — Ты как, Иван Петрович? Врач что сказал?

— Ребра поломал, четыре штуки. Левое легкое хорошо задело. Вроде как сердце в порядке, но тут уже только время покажет. Врач говорит: месяц не двигаться, даже дышать глубоко нельзя. Но я еще покажу этому щелкоперу! — Он попытался усмехнуться, но лицо исказила гримаса острой боли. Он сдержал стон, лишь губы побелели. — Ладно. Я из новостного поля выпал. Доложи, чем все закончилось.

— Противников всего было около двухсот сорока, — начал я, уже знавший, что с этого все начнется, и подготовившийся. — Сто пятьдесят Ворон и еще примерно девяносто из их союзной банды Алых — тех, что напали из засады. Убито на поле шестьдесят пять. Пленных взяли около девяноста человек. Всех, разумеется, раздели и обобрали, потом перерезали Вены.

Процедура перерезания Вен была для меня в новинку: сам я никогда еще не становился свидетелем ее применения. Но, по сути, ничего невероятного в ней не было.

В одного человека сразу несколько других начинали вливать Дух, и его Вены просто не выдерживали напора, лопаясь по всему телу, начиная с самых тонких мест и заканчивая сердцем.

Так как Духовные Вены не были реальными органами, на жизнь человека перерезание никак не влияло, разве что сама процедура была крайне болезненной. Но после нее шансов на то, что он сможет восстановиться и начать использовать Дух снова, практически не было. Без, буквально, чуда это был билет в один конец.

Среди Магов перерезание Вен считалось чем-то, сравнимым по тяжести с убийством. Собственно, в каком-то смысле оно им и было, только убивали не самого человека, а его Дух, его силу и его будущее как Мага. Поэтому никто не использовал перерезание, иначе как после крупных бандитских разборок. Потому что, если бы бойцы одной банды перерезали Вены бойцу другой банды просто так, без серьезной причины, само это действие могло начать войну.

— Всем? — уточнил Червин. Его голос был ровным, без сожаления.

— Да. Всем, кто выжил и сдался. Кто убегал и кого догнали — тех добивали на месте. Преследовать слишком далеко не стали, впрочем. Большой мертв, женщину, Елену Лихую, главу Алых, Лядов взял в плен. Живую. Говорит, может пригодиться для переговоров с остатками ее банды или для выкупа.

— Знаю я эти его «переговоры», — хмыкнул Червин. — Ладно. Каковы наши потери?

— Общие по всем шести бандам — около восьмидесяти убитых. Больше всех пострадали Ярцы и Веретенники. Они были в центре строя, когда Алые ударили с тыла. Меньше всего пострадали Хвосты и Крюки — чуть больше десяти человек в сумме. Они были на левом фланге, дальше всех от атаки Алых, смогли перестроиться. Наши потери — шестнадцать человек. В основном те, кто не выдержал первого натиска или попал под удар магов. — Я сделал короткую паузу. — Из моего отряда погибли четверо. В том числе Петр.

Произнес это ровным, бесстрастным голосом, хотя внутри все сжалось в тугой комок.

Петр был первым, кого я завербовал. Умный, расчетливый, прирожденный заместитель. Собственно, эту позицию я и хотел ему дать, когда бы он достиг хотя бы пиковых Вен.

Но нет. Он погиб, прикрывая отход группы раненых, когда Алые прорвались к нашим рядам. Его похоронили вчера, вместе с остальными погибшими из Червонной Руки.

— Петр… — Червин закрыл глаза на секунду, его веки дрогнули. — Жаль. Хороший, надежный парень был. Сварливый, но свой. А Ратников?

Я почувствовал, как мышцы на спине и плечах напряглись.

— Он пытался добить тебя, когда ты лежал без сознания после удара. Я его остановил. И убил.

Червин медленно, как будто через силу, кивнул. На его лице не было ни удивления, ни злорадства. Лишь тяжелое, усталое понимание.

— И как на это его люди отреагировали?

— Роман и Клим открыто выступить не решились. Слишком много наших видели, как он бросился на тебя. Но зато почти сразу стали уговаривать бойцов со стороны Ратникова: мол, раз их лидер мертв, надо уходить, пока новая власть не разобралась со всеми старыми приспешниками. Об этом мне доложил Марк, а ему — кто-то из людей Ратникова, решивший переметнуться к нам. Я тут же приказал взять их вместе с самыми горластыми подпевалами. Сидят внизу, в камерах.

Червин медленно кивнул.

— Что насчет бухгалтеров?

Я хмыкнул.

— Попытались выскользнуть из города ночью, на подводе. Пудов, как оказалось, следил за ними и вовремя заметил исчезновение. Их вернули, бумаги и деньги изъяли. Теперь они тоже под замком, в отдельной камере. Без документов-то они никому не нужны, но знания о наших финансах… слишком ценны, чтобы просто отпустить. — Я посмотрел на свои забинтованные руки. Пальцы под тканью не шевелились. — Тянуть дальше нет смысла. Ратников мертв. Его люди либо сломлены, либо под арестом. Активы, что успели найти, под нашим контролем. Власть Стеклянного Глаза рассыпалась. Ее нужно забирать, пока еще есть что брать. Целиком. Но я не знаю, как это сделать правильно. Это не то же самое, что в сражении. Тут другие правила. Так что в числе прочего я пришел за советом.

Червин молчал секунд десять. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в камине. Огонь отбрасывал прыгающие тени на стены из темного дерева.

— Политика, — наконец сказал он. В голосе слышалась привычная усталость. — Переговоры, сделки… Это то же сражение, Саша. Просто поле и оружие другие. Я мог бы сказать, как я сам поступил бы. Но методы, которые подходят мне, старому калеке, тебе не подойдут. Ты другой. — Он попытался приподняться, зашипел от боли и сдался. — Ты привык драться определенным образом. Дико, яростно, не давая шансов на контратаку. Не изменяй себе, на каком бы поле ты ни сражался. Если уж вступил в бой за власть здесь, в этом городе — дави. Не останавливайся. Не давай опомниться, перегруппироваться, найти союзников. Бей по слабым местам, которые уже нашел. Показывай силу тем, кто сомневается. И не оглядывайся. Сражайся так, как умеешь.

Его слова легли в голову легко, будто бы это было именно то, что я хотел услышать, просто не мог решиться сказать то же самое сам себе. Это была уже даже не тактика. Это была философия. Мой личный принцип, относящийся не столько к сражениям, сколько к самой жизни.

Ударить первым, захватить инициативу и не отступать ни на полшага, пока противник не сломается.

— Понял, — сказал я. В голове уже почти сложился план: собрать всех, от рядовых до бухгалтеров, четко обозначить новые правила. — Спасибо. — Я поднялся со стула. Тело отозвалось тупой болью в плече и глухой пульсацией в предплечьях. — Я все сделаю.

— Подожди, — Червин остановил, прежде чем я сделал шаг к двери. — Саша… Тебе не показалось, что Ратников в последнее время… слишком торопился? Рейд, покушение на тебя — это еще можно назвать «тактикой», хотя тоже на него не похоже. Слишком уж в лоб. Но то, что он выкинул перед смертью… Бросился добивать меня, а когда ты встал на пути, попытался убить и тебя? Это не похоже на него совершенно. Он был хладнокровной змеей, а не истеричной шавкой.

Я замер. Червин был прав.

— Он видел, что власть уходит, — сказал я неуверенно. — Я набрал отряд, частью из его подчиненных, моя репутация росла после рейда. Он понял, что время работает против него. Решил действовать, пока мог застать врасплох. Отчаяние сделало его неосторожным.

— Возможно, — Червин не стал спорить. — Возможно, это — одна из причин. Но я знал его много лет. Чтобы он потерял голову настолько… Должен быть еще какой-то повод. Сильный. — Он перевел дыхание, глядя куда-то поверх меня. — У него была личная квартира. Не та контора, где он вел дела, а именно жилье. О ней знали единицы. Адрес… — Червин назвал улицу и номер дома в районе зажиточных мещан. — Если ты схватил Романа, Клима и его счетоводов, есть шанс, что до квартиры еще никто не добрался. Ступай туда. Осмотри все. Тщательно. Может, найдешь ответ, почему он так спешил в могилу. И, — он посмотрел на меня прямо, — советую сделать это поскорее. Пока новость о его смерти не разнеслась слишком широко.